— Ты задерживаешь дыхание, — замечает он, когда я, наконец, добираюсь до него.

— Я все еще это делаю, — кряхчу я. Руки трясутся так сильно, что все тело начинает покачиваться. — Разве не в этом заключается смысл?

Садистский ты ублюдок.

Инквизитор забирает у меня камень.

— Нет, в этом заключается проблема.

Мои руки мгновенно падают вниз, как мертвый груз, прикрепленный к моему телу лишь по стечению обстоятельств.

— Думаешь, я слабая, да?

Вот почему он это делает. Чтобы показать мне, что я на это не способна. Чтобы заставить меня поверить, что мне для защиты нужны другие люди.

Но он качает головой.

— Нет. Я думаю, ты напугана. Когда твоя магия наконец проявится, она не будет ни хорошей, ни плохой. Она будет твоей. Клинок не становится злом только из-за того, что кто-то творит зло с его помощью. Как и метка на твоей груди или магия ордена Равенелла. Единственное, что имеет значение — это то, что ты решишь с ней делать.

Его слова обрывают ту тонкую нить, на которой еще держалось мое здравомыслие.

— Конечно я, блядь, напугана! Они пытались меня убить.

Люди в лесу. Другие покровители. Даже Талиесин приставил меч к моему горлу. Мои ноги начинают дрожать, колени грозят подкоситься, но эта дрожь не из-за перенапряженных мышц. Она исходит откуда-то из самой глубины меня, из места вне моих костей, крови и колотящегося сердца. Оттуда, к чему нельзя прикоснуться, но что я все равно чувствую везде в себе.

— Пытались, — подтверждает он с чисто деловым кивком.

— Полагаю, для тебя это вообще нихера не значит. — Я выплевываю эти слова ему в лицо. — Тебя-то постоянно убивают.

Он даже не вздрагивает. Вообще-то, он выглядит так, будто ему скучно.

— Они пытаются меня убить, и хочешь знать, как я выживаю?

Я упираюсь ладонями в колени, все еще пытаясь отдышаться, и яростно смотрю на него снизу вверх.

— Просвети.

Он указывает на крутую тропу.

— Я продолжаю идти.

Ублюдок ебучий.

Солнце уже висит низко над горизонтом, когда Инквизитор объявляет об окончании тренировки и говорит мне идти в целебные бани в Беллаторуме. Не дожидаясь его, и даже не думая останавливаться, я шагаю обратно в Мирадорес.

После сегодняшнего дня последнее, что мне нужно — это чтобы на меня пялилась куча народа. Но когда я, насквозь промокшая от пота и дождя, добираюсь до поместья, то вижу на кухне суетящуюся Ленору. Похоже, она готовит ужин. Весь дом пропах хлебом. Мой желудок урчит, когда я слышу запах масла и дрожжей, но я его игнорирую. Я слишком взвинчена, чтобы встречаться с ней и вообще с кем-либо еще. Она начнет задавать вопросы. Безобидные, вроде того, как все прошло и когда я вернусь туда.

Я знаю, она хочет как лучше. Они все хотят, кроме, может быть, Инквизитора. Всего один день, и я уверена, что он больше меня не защищает. Он, наконец-то, решил сжить меня со свету.

Все тело болит. Я должна бы хотеть принять в уединении ванну или рухнуть в кровать, но в одном Инквизитор был прав.

Я чувствую себя живой.

Не то чтобы я собиралась говорить ему, что он был в чем-то прав. После сегодняшнего я даже представить боюсь, как он вывернет это против меня.

Но я не хочу и упустить это ощущение, поэтому я направляюсь в сад. Тащусь в самый его центр и смотрю на свои успехи. Мертвые свисающие лианы наконец-то исчезли из всех зон, и я уже убрала большую часть опавших листьев, хотя из-за этого проклятого ветра их снова наносит все больше и больше. И еще полно зарослей ежевики и мертвых розовых кустов.

И, конечно же, еще этот чертов фонтан, на чистку которого в моем нынешнем измотанном состоянии у меня просто нет сил. Я решаю ограничиться прополкой того участка, который не закончила вчера.

Я опускаюсь на землю, скрестив ноги, и запускаю пальцы в мягкую землю, чтобы сжать корни крупного сорняка. Выдергиваю его и отбрасываю в сторону. Затем еще один. И еще.

Мои мысли возвращаются к разговору с Эдрианом в саду. Кажется, это было в прошлой жизни. Затем я думаю о книге магии Икароса, которую читаю по ночам тайком.

Со дня Инициации я не чувствовала ни малейшего всплеска силы. Ничего похожего на то, как Бродерик описывал свое пробуждение магии.

Но, может, это потому, что я слишком боюсь даже попытаться?