Шрифт:
Он ждал до половины второго ночи. Он не пил, я заметила. Он сидел за столом свидетелей, разговаривал с какой-то бабушкой про рассаду, помогал официантам выносить столы на улицу, когда гости решили курить на воздухе, и время от времени находил меня глазами в зале. Не настойчиво. Просто проверял, что я ещё здесь.
Когда последние гости уехали и ведущий уснул в бильярдной, а начальница уехала домой, оставив меня сдавать зал, он вышел на веранду, где я сидела на ступеньке и снимала туфли, потому что ноги горели, и сказал: «Ну что, ты уже не ассистент?» Музыки не было. Колонку увёз диджей. Мы танцевали босиком на деревянном полу веранды, под стрекот кузнечиков в траве и под гул трассы где-то далеко, и я наступила ему на ногу, и засмеялась, и подняла голову сказать «простите», и он меня поцеловал.
Я помню, что подумала тогда очень трезво, как думают в важные минуты: этот человек меня поцеловал первым. Значит, второй раз поцелую я. И поцеловала.
Его звали Максим. Он учился в Политехе на последнем курсе, на мостостроении, и рассказывал мне про мосты так, как другие парни рассказывают про машины. В первую неделю он привёл меня на Канавинский мост в три часа ночи и заставил стоять посередине, держась за перила, пока мимо проезжали грузовики, и мост дрожал под ногами. «Чувствуешь? — говорил он. — Это он дышит. Мост должен дышать, иначе сломается. Всё живое должно немного прогибаться». Мне было страшно и холодно, и я думала, что он сумасшедший, а потом думала, что, кажется, я его люблю. Через неделю после этой ночи на мосту. Это было слишком быстро, и я не сказала ему ещё три месяца.
Он говорил мало. Это меня сначала злило, а потом я поняла, что он не молчит, он слушает. Он слушал так, как никто меня не слушал ни до, ни после: не перебивая, не кивая для вида, а по-настоящему, и потом через неделю вспоминал то, что я сказала мимоходом и сама забыла. Что я люблю груши, но только твёрдые. Что я в детстве боялась лифтов. Что мой отец присылает мне платья из Москвы, а мама вешает их в шкаф и не даёт надевать. Он запоминал всё это, как запоминают нагрузки на балку, и однажды принёс мне в пакете три твёрдых груши и голубое платье из секонда на Мытном рынке, очень похожее на то, отцовское, из девятого класса. Он сказал: «Это от меня. Его можно надевать».
Я надела его в тот же вечер. И мы пошли гулять по Покровке, и я ловила своё отражение в витринах.
Его однушка на Ковалихе была на четвёртом этаже старой хрущёвки, без лифта, и я поднималась туда, считая ступеньки, шестьдесят четыре, и всегда сбивалась на сороковой, потому что он ждал меня на площадке и начинал целовать раньше, чем я доходила до двери. В квартире была кровать, шкаф, стол с чертежами и книжная полка, на которой стояли учебники по сопромату и одна книжка Паустовского, затрёпанная, с отцовской надписью на форзаце. Больше ничего. Он говорил, что вещи это нагрузка.
Первую ночь у него мы провели при свечке, потому что во всём доме выбило пробки и электрик обещал прийти только утром. Холодильник отключился, и мы съели пачку пельменей, разморозившихся до липкой каши, прямо из пачки, сырыми, потому что плита тоже была электрическая, и смеялись до икоты. Потом он рассказывал мне про шрам за ухом, маленький, как запятая, от качели во дворе, куда он полез в шесть лет, чтобы доказать соседскому мальчику, что умеет делать солнышко. А потом, не сразу, когда свечка уже почти догорела и тени на потолке стали длинными, про отца. Про прихожую. Про то, как отец стоял на коленях в куртке и держал мать за подол пальто, а мать смотрела на вешалку.
— Я никогда так не буду, — сказал он в темноту. — Никогда в жизни.
— Как?
— Спрашивать второй раз. Выпрашивать. Я один раз спрошу, и если мне соврут, значит, всё.
Я тогда лежала у него на плече и подумала, что это очень грустное правило и что я никогда не дам ему повода его применить. Мне было двадцать один год, и я была уверена, что мне никогда не придётся врать человеку, которого я люблю.
Алина была с нами везде. Не всегда, но часто. Она была моей лучшей подругой, а у Макса ещё не было в Нижнем никого, кроме Глеба, и мы ходили втроём в кино, вчетвером на шашлыки, впятером на Волгу. Алина смеялась его шуткам громче всех. Она помнила его день рождения раньше меня. Однажды, на шашлыках на Бору, когда Макс полез в реку за улетевшей кепкой Глеба, она сидела рядом со мной на покрывале и смотрела на него, мокрого, выходящего из воды, и сказала задумчиво: «Тебе повезло, Зимина. Как обычно». Я тогда засмеялась. Я тогда не слышала в этом ничего, кроме зависти, которая бывает у каждой подруги к счастью другой, лёгкой и безобидной, как пыль на подоконнике.
Вера Павловна позвала меня на пироги через полгода. Я надела голубое платье и купила торт «Наполеон», который она, как выяснилось, не любила, и всю дорогу до Белинского у меня потели ладони. Она открыла дверь, маленькая, ещё не седая тогда, с короткой стрижкой, в фартуке, посмотрела на меня, на торт, на Макса за моей спиной, и сказала: «Наполеон я не ем. Но ты проходи. Ты не торт». Мы просидели на её кухне до ночи. Она учила меня лепить пирожки с капустой, и мои разваливались, и она смеялась, и говорила, что ничего, у Максимушки тоже разваливались, а теперь он строитель.
Утром он варил мне кофе. Это было его открытие, первый год. Он купил на Мытном рынке медную турку у старого армянина, который торговал специями, и сжёг две, прежде чем научился, а потом каждое утро, все три года, варил мне кофе с корицей и приносил в постель, и садился на край кровати, и смотрел, как я пью. Я спрашивала, зачем он смотрит. Он говорил, что проверяет, правильно ли рассчитал корицу. Корицы всегда было чуть-чуть больше, чем надо. Я ему не говорила.
Он сделал мне предложение в октябре, на третий год, у стрелки, у Георгиевской башни. Был ветер, такой, что у меня слёзы текли и руки мёрзли, и я спрятала их ему в карманы куртки, и он нащупал там мою ладонь, и что-то холодное скользнуло мне на палец, и я сначала не поняла, что это. А он кивнул вниз, на две реки, коричневую и синюю, и сказал: «Смотри. Они тоже долго текут рядом, а потом всё равно становятся одной рекой». Я засмеялась сквозь ветер, что это слишком красиво для инженера. Он признался, что прочитал это на табличке для туристов. Потом я вынула руку из его кармана и увидела кольцо. Тонкое, золотое, с маленьким гранатом, тёмным, как вишнёвое варенье. «Под мамины серьги, — сказал он. — Она сказала, что отдаст тебе на свадьбу». И я заплакала. Не на второй минуте. Сразу.