— Спрашиваешь, — довольно тявкнул Валерон. — У него всё равно теперь почти ничего нельзя изъять приличного. Еще немного — и ему придется идти на паперть, чтобы получать средства к существованию. И вообще, как-то он слишком нагло злоумышляет, совершенно не подготовившись. Мог бы для начала подкопить чего-нибудь. Подушками, что ли, часть взять? Или коллекционным оружием? Я в его жилую часть пока еще не наведывался. Должно же там найтись хоть что-то? Не спит же императорская семья на голом полу?

Я понял, что в дом помощников нельзя будет пускать вообще никого. Улики там будут развешаны по всем стенам. За любую меня можно будет отправлять в тюрьму или сразу на каторгу.

Тем временем долбить в двери перестали, но вряд ли потому, что нападавшие прислушались к словам Молчановского, скорее размышляют, насколько стоит усилить напор, чтобы не получить потом взыскание вместо медальки. Ответственность за разрушения никому не хотелось на себя брать: слишком здесь всё дорогое, повредишь что-то ценное — расплачиваться будешь до конца жизни. Принцип «Сначала накопи — а потом злоумышляй» исповедует не только Валерон, в верхних эшелонах власти это частое явление.

— Применят сейчас что-нибудь серьезное, — сказал Симуков.

— Что-нибудь серьезное вынесет половину дворца, сами нападающие пострадают, — скептически сказал Молчановский. — Здесь стены хорошо укреплены, пробить их не так-то легко, а гвардейцы не отличаются особой защитой. На должности сюда отбирают по знакомству, а не по высоким уровням навыков.

— Так я и не о навыках. Артефакт применят. По типу того, что на вашей реликвии.

— Императорскую же разнесет…

— Думаете, императора это волнует? Его семейка сколько реликвий уже взорвала? — спросил Симуков и, не дождавшись ответа, сразу веско бросил: — Вот то-то.

Отчим стоял рядом, и по его виду невозможно было догадаться, жалеет он или нет, что ввязался в эту авантюру с княжением. Впрочем, если мы выберемся без потерь, его положение только упрочится. Верховцев с серьезным лицом переговаривался с кем-то по артефакту — наверняка готовился к худшему варианту. С Лизой он вряд ли связался (по той же причине, что и я с Наташей), значит, что-то обсуждает с ее родителями — вариантов-то мало. Его если что сейчас беспокоит, то только то, что оставляет супругу в столь сложной ситуации. И я сейчас не про восстановленное княжество. Если гвардии удастся нас пробить, то пострадают и наши семьи, как семьи преступников.

— Нужно наблюдать, — предложил отчим. — Если нападающие начнут отходить, то стоит готовиться к подрыву. Петр, твои артефакты выдержат?

— Должны, — ответил я. — Но полной уверенности нет. Михаил Илларионович, попробуйте еще раз довести до гвардии, что она выступает не на правильной стороне. Напирать на то, что их права тоже урежут.

— И на то, что нынешний правитель — незаконный, — добавил Симуков. — У него нет Хартии.

— А возможно, нет и реликвии и связанных с ней артефактов, — добавил я.

— Печать император использует, — с сомнением сказал Молчановский.

— А вдруг это дубликат? — предположил я. — От этой семьи можно много чего ожидать.

— Это нужно подать как предположение, — предложил отчим. — Сказать, что мы сомневаемся в легитимности и требуем предъявить всё Совету князей. И что нападение на нас случилось именно из-за этого.

— А еще не забудьте добавить, что император намерен урезать права не только князьям и аристократии, но и дворянству в целом, — предложил я.

Молчановский опять начал громкую, прочувствованную, поражающую и пробирающую до самых печенок стоящих рядом людей речь, а я тихо активировал навык убедительности, надеясь, что он сработает в тандеме с голосом Молчановского. Я наблюдал за гвардейцами из окна, и мне показалось, что после подключения моего навыка они реально начали сомневаться, о чем свидетельствовала постоянно вспыхивающая ругань. Гвардия прекрасно поняла, что, выступая против нас, они стреляют себе в ногу: никакая медалька «За храбрость» не стоит урезания прав себе и своим потомкам. На стороне императора остались только самые упертые. Или самые бедные кому нечего было терять.

— Работает, — довольно сказал Симуков и поковырял пальцем в ухе, как будто хотел оттуда вытряхнуть голос Молчановского.

У меня тоже создавалось впечатление, что часть речи задержалась внутри головы — звенело в ушах до сих пор. Но важен же результат. А чего бы ему не быть, если за время произнесения речи Молчановским мой навык убедительности скакнул сразу на три уровня и стал нынче пятнадцатого? Всё дело в охватываемой площади. Страшно представить, до каких высот мог развиться подобный навык у великого князя, который произносил речи на огромные аудитории.