Он так безжалостно рубил головы, даже сквозь туман до меня доносился тошнотворный запах. Смерть залила собой каменные плиты, прокрашивая в свой алый цвет. Бой закончился, туман спал, а Таяз с окровавленными оружиями в руке шел ко мне. Взгляд кровожадный, злой, встав, я вжалась в стену. Ком ниоткуда поднялся и застрял прямо в горле. Слезы катились по щекам, а он стоял уже рядом.

— Испугалась? — Неожиданно спросил царь, мои глаза округлились от неожиданности. Он коснулся моего лица, стирая мои слезы. — Все закончилось, Миналь! — Этот блеск в глазах, что он сейчас значил? Теплоту, тревогу, ненависть или злость? Мужчина больше ничего не сказал, одев принесенную мне обувь, я пошла вслед за ним. Опять жизнь привела меня к нему, снова в его дворец, но, благо, не в ту комнату…

В этот день мне захотелось посетить могилу их сестры. Госпожа разрешила, сказав, что брату знать не обязательно.

— Принцесса, не нравится мне эта затея. — Наз опять перечила, и снова в десятый раз.

— Ничего не будет, Наз, почтить память принцессы, что в этом плохого? — Она посмотрела на меня с грустью, и тут я вспомнила свои же слова. Ведь про розы в охотничьем домике говорила также. И все же я шла, испытывая в душе эту боль, как общую. В купольной усыпальнице витала безмолвная тишина. Могилы бывших царей, цариц и их детей тянулись от центра рядами, как бы вырисовывая жизнь каждого правителя. Спустя некоторое время я нашла последнее пристанище принцессы. Белый мрамор, казалось, был ее единственным светом. Наз осталась позади, а я, приблизившись, присела рядом.

— Здравствуйте, принцесса. — С губ слетела дрожь, горькая с оттенками боли. Говорить с замолчавшим на века собеседником казалось чем-то невообразимым. — Простите моего брата за всю причиненную вам боль, да, это невозможно, но все же я прошу прощения. — Тишину теперь нарушали мои всхлипы, пальцы касались холодной поверхности. — Вы не заслуживали такого, он не имел на это право. Мне так жаль, что вы не прожили свою жизнь и не познали счастья. — Я, замолкнув на несколько мгновений, вновь заговорила. — Нас объединяет боль, которую принесли нам наши братья, вам — мой, а мне — ваш. А знаете, он отвечает на боль болью, как, впрочем, и все в этом мире. Неужели он никогда ее не отпустит? — Вопрос остался висеть в воздухе, так и не получив ответа. Свои извинения я оставила в виде окружающих могилу роз. Также, почтив их мать и отца, выразила им свои, не имеющие никакого для них смысла извинения. Они тоже вслед за своей дочерью покинули этот мир, одно горе им принесло другое. Покидая это место, я почувствовала облегчение, душе казалось, что мои извинения были приняты.

Следующие дни проходили, как обычно, в прогулках по дворцу, в сад ходила редко. Наз ушла по моим поручениям, и поэтому я блуждала одна.

— И кто только тебя сломал? — В огромном горшке, который украшали мои розы, одна из них была сломана. — Ничего, сейчас мы все исправим! — Пообещала я и подняла сломанный стебель, чтобы его подлатать. Магия сделала свое дело, и вновь бутон был красив и цел.

— Себя ты тоже, подобно этому цветку, исцелила? — Голос Царя заставил меня вздрогнуть, и от испуга я крепче сжала стебель. Он стоял, опершись о колонну, и, кажется, давно. А потом зашагал ко мне, я сидела все также, не понимая, что мне делать. Бояться или волноваться, я не видела его уже давно. В груди что-то защемило, что я чувствую к нему?

— Поранишься… — Он бросил взгляд на мою руку, я до сих пор сжимала розу. Отдернув ее, я встала и увидела на ладони капельки крови. Таяз вытащил белоснежный платок и, взяв мою ладонь, положил его на нее. — Настолько боишься теперь меня? — Он усмехнулся, ведь это его радовало. Сердце бешено стучало, но был ли это страх? Я молчала, лишь смотрела в его бездонные глаза, наполненные болью. — Ходила на могилу Софие? — Уже с серьезным видом спросил он.

— Ходила. — Робко ответила я. — Будете гневаться?

— Зачем? — Он ответил вопросом на вопрос.

— Просила прощения у нее и у ваших родителей за своего брата! — Я опустила глаза, упоминания об Арафе опять были бы черным огнем в его глазах. Он молчал, а я рассматривала его шрамы и потянулась пальцами к ним.

— Было больно? — Он отдернул руку, когда я едва коснулась его кожи. И, подняв голову, я встретила его злой взгляд.

— Наверное, я не должна была читать это письмо все эти три года. А должна была каждый день писать вам свое, просить прощения и говорить, что сожалею о содеянном моим братом. Но меня так устрашило ваше послание самым ужасающим страхом. — Таяз с возмущением начал было что-то говорить, а я руками сжала его ладонь. Платок упал между нами, возможно, будущим маленьким перемирием. — Я скажу как брату, потерявшему сестру. Прости, Таяз, это невозможно, но прости, мой брат не имел на это право. — Он сжал челюсть, а я продолжала. — Прости, что тебе пришлось все это увидеть собственными глазами, извини за эти шрамы. Ведь ими заполнено у тебя все внутри…

— Что ты знаешь о моей боли? — Он схватил меня за предплечье и приблизился вплотную. — Тебе не понять, какого это! — Слова звучали сквозь зубы, а я не страшилась, не знаю почему.

— А что нужно знать? Пытка за мучения, без облегчения, ведь счастье чужая боль не принесет. Болью не лечится горе, Таяз! Мои страдания не принесут тебе никакого счастья, а эта горечь будет все также разъедать тебя… — Мне было его жаль? Нет, нас обоих, мы невольно стали участниками в этом круговороте печали. И последним прозвучало мое признание, пощечиной для моего обидчика.

— И я прощаю тебе твою жестокость, ты не можешь, а я буду сильнее тебя, и прошу… — И вот теперь этот взгляд, ошарашенный, это был плевок ему в лицо. Как говорил отец, пересиль себя, и даже на коленях будь выше врага.

— Ты не можешь! — Яростно крикнул мужчина, а я стояла с невозмутимым лицом. Откуда появилась эта смелость, я не знала, но она текла по моим венам. Либо простим друг друга, или же один потянет в пропасть другого.

— Простить — это мудрость, а не сила, вы сильны, а я мудра! — Тяжелое дыхание обжигало кожу на лице, мои глаза упали на его губы. И в голове закружились наши ночи, и отчего-то наслаждение перекрыло собою все плохое.