Шрифт:
— Что вздыхаете так печально, милый мой Афанасий? — заботливо спросила сова, неслышно приблизившись к домовому.
— Понимаете, Стрикси… — вздохнул Афанасий.
— Кажется, понимаю, — ответила мудрая птица. — Став героем, познав вкус приключений и почувствовав рядом плечо верного товарища, не так легко от всего этого отказаться, так? Жить в тихом мирке, видеть, как проходят одинаковые дни…
— Вроде того… — снова вздохнул домовой.
— Да… Ведь прошло целых пять лет с тех пор, как мы здесь.
— Целых пять… — Афанасий шмыгнул своим выдающимся носом.
— Но ведь всё это, чудо вы моё бородатое, всю эту спокойную жизнь вы получили как вознаграждение! Я совершенно уверена в этом, — сова нахохлилась и ворчливо добавила: — Эх, мужчины, вечно бы вам стремиться куда-то, рваться, бежать!
— Вы правы, Стрикси, как всегда — правы… Ладно, не будем об этом! Я тут откопал у хозяина на полке занятную книженцию…
— Афанасий! — перебила сова. — Я иногда жалею, что научила вас читать. Раньше вы, по крайней мере, хотя бы разговаривали со мной, Сатириком… Мальчик, между прочим, тоже нуждается в общении!
— Я исправлюсь, совушка, честное домовиное… Вот сейчас возьмём эту книжку, позовём Сатирика и пойдём во двор, на скамейку. Можем с собой чашки с чаем взять и баранки. Буду вам вслух читать. Хорошо?
— Это уже гораздо лучше! — сказала сова и громко позвала: — Сатирик, Ксюша, пойдёмте с нами во двор.
Во дворе было солнечно и уютно, впрочем, — как и всегда. Благоухали цветы. Журчала вода в фонтане. Ксюша и Сатирик бросились наперегонки к скамейке. Сатир легко обогнал девушку, два раза птицей перелетел через скамейку туда и обратно и только тогда уселся, закинув ногу на ногу и состроив при этом ехидную гримасу. Ксюха надулась, села на другой конец лавки, не глядя на рогатого нахала, нервно наматывая на палец прядь длинных, светлых волос. Сова, которой, в отличие от прочих, не было надобности пользоваться лестницей, спланировала прямо из окна и опустилась на траву, рядом с фонтаном. На кривляние сатира и надутость Ксюхи она не обратила никакого внимания, так как давно привыкла к их мелким ссорам и быстрым примирениям. Вчерашние дети, они ведь были уже совсем взрослыми…
Сатир вырос на голову, раздался в плечах и отпустил длинную рыжую бороду. Он перестал запинаться в словах и нелепо «мекать», стал увереннее в себе и твёрже в суждениях. Усилился и окреп также непередаваемый запах козлоногого создания. Впрочем, с его ароматом все в доме уже давно смирились.
Ксюха… Ведь ей уже семнадцать, и в этом числе заключено уже очень многое: юная свежесть чувств и переживания, которым цена — копейка, а быть может — миллион. Вернее, снова семнадцать. Только уже в другом мире, да и сама она — другая. Лишь Сатирик наотрез отказывался видеть, что маленькая девочка превратилась в юную девушку, и обращался с ней так же, как и тогда, когда ей было двенадцать.
— Жаль, что хозяин снова ушёл на пруд. Неужели ловить каких-то карасей — это так интересно? Мне бы хотелось, чтобы и он послушал, — сказал домовой, подойдя к скамейке последним, с книгой под мышкой и внушительных размеров чашкой в руках.
— Чай у всех налит? Ксюша, Сатирик, берите баранки, — хлопотала сова и, ловко орудуя чайником, разливала всем чай.
— Итак, хозяин на рыбалке, Зевс составляет ему компанию, остальные все в сборе, я могу начать. Сказка называется «Приключения отважного Пепельного рыцаря», — произнёс домовой, расположившись на скамейке между Ксюшей и Сатириком, и распахнул книгу…
Андрей Андреевич вернулся домой через час. В квартире стояла непривычная тишина. Кажется, даже ходики смолкли.
Цокая когтями по полу, вошёл Зевс. Он посмотрел в глаза хозяину и жалобно заскулил. Бросив у порога удочку и стеклянную банку с тремя карасиками, взволнованный мужчина выбежал во двор, надеясь там обнаружить свою дочь и друзей. Пёс помчался следом.
Во дворе тоже было тихо и пусто. Журчала вода в фонтанчике. Благоухали розы. На скамейке стояли чашки с остывшим чаем, плетёная ваза с баранками и лежала открытая книга.
Глава вторая
Афанасий пришёл в себя и медленно открыл глаза. Над ним беззвучно вращался ослепительно-голубой небесный купол. Домовой словно находился внутри движущейся вокруг своей оси сферы. К горлу подкатила жуткая тошнота, и он снова закрыл глаза.
Не будучи в состоянии видеть, Афоня попытался понять, что говорят ему остальные чувства.
Было непривычно жарко. Лёгкий ветерок не приносил прохлады: он был раскалённым, словно жар из печи. Домовой чувствовал, что лежит на чем-то жёстком и неудобном, будто битый кирпич. Болела голова, было гадко во рту и очень хотелось пить.
«Глупо как, — размышлял Афанасий, — шлёпнулся в обморок, словно девка красная. С чего вдруг? Старость? Да нет… Небось, от переутомления. Права Стрикси, нельзя постольку за книгами просиживать… Но почему так жарко? Наверное, от переутомления у меня ещё и жар приключился…»
Тут сквозь шум ветра начали пробиваться другие звуки: тихие и жалобные, какие-то причитания и всхлипывания. Потом на щёку домового упала капля воды, ещё и ещё. Афанасий глубоко вздохнул и решительно распахнул глаза.