Я едва не поперхнулся кофе. Справедливого осмеяния. Вот, значит, как это теперь называлось.

'Однако честность перед читателем требует признать: события в Порхове неопровержимо доказали, что угроза сия не только существует, но и способна явиться внезапно в любую точку нашей необъятной державы. Ни отдалённая деревня, ни малый уездный город, ни многолюдная губернская столица не могут более полагаться на прежние представления о неразумии оживших мертвецов.

Каждому рачительному хозяину надлежит озаботиться защитой людей, устройством оград, запасами пороха и надёжным караулом'.

Всего месяц назад тот же самый П. А. Лисовский уверял читателей, что орда противна здравому смыслу и самой природе оживших мертвецов — а теперь призывал помещиков строить ограды и запасать порох.

Удивительно, как быстро меняется мнение образованного человека, когда мертвяки приходят не к безвестным крестьянам где-то в глуши, а к исправнику уездного города.

Я взял из корзинки ломоть белого хлеба, щедро намазанный маслом, положил сверху кусок холодной ветчины и откусил. Хлеб ещё сохранял тепло печи, масло под ним подтаяло, а по краю ветчины блестела тонкая полоска жира. Прожевав, я отпил из кружки и вернулся к занимательному чтению.

'Но ещё большую опасность, нежели сами неразумные твари, представляют те хитроумные злодеи, кои употребляют мертвецов для достижения собственных целей.

Носители Проклятия вновь подняли голову. Они таятся среди честных людей, виртуозно входят в доверие, проникают на государеву службу и годами готовят свои мерзостные замыслы'.

Здесь Лисовский хотя бы не врал. Калинин именно этим и занимался…

'Вот только собственные ли цели преследовали порховские заговорщики? Из заслуживающих полного доверия источников редакции стало известно, что следы злодейского умысла тянутся далеко за пределы Российской империи.

Кто именно из многочисленных врагов Отечества дерзнул поднять мёртвых против русских людей, предстоит установить следствию. Мы же не станем предварять его выводы. Напомним лишь, что завистников у России всегда было довольно, а нынешняя слабость коварного врага не должна усыплять бдительности верноподданных'.

Тут неизвестные источники Лисовского окончательно расправили крылья и улетели за государственную границу. Какую именно — автор благоразумно не сообщил. Врагов у Отечества хватало, можно было выбирать по вкусу.

Я сложил газету, положил на край стола и продолжил трапезу.

По телу разлилось приятное сытое тепло, аромат напитка будоражил обоняние, и я расслабленно откинулся на спинку кресла. Наконец-то дома…

Однако стоило мне прикрыть глаза, как вместо залитой утренним солнцем столовой передо мной снова возникли события той кошмарной ночи.

После пленения Калинина в городе стало заметно тише.

Где-то ещё стреляли, кричали люди, звонил колокол, трещало пожарище на посаде. Но общего гула, который прежде висел над Порховом, уже не было. Он рассыпался на отдельные звуки, и между ними появились длинные промежутки. После нескольких часов непрерывного грохота эта тишина давила на уши сильнее выстрелов.

От управы до гостиницы я добирался пешком. Все мышцы болели, в голове гудело, во рту стоял вкус крови, а всё тело охватила противная слабость. К счастью, по дороге мне попались всего два мертвяка. Первый выбрался из распахнутой лавки, второй шатался возле колодца. Оба двигались медленно, словно потеряли хозяина и не понимали, что делать дальше. Я уложил обоих из двустволки даже не напрягаясь, а потом долго ругался с сабуровскими ватажниками, не желавшими пускать меня на гостиный двор.

Суровые вояки, исполнявшие приказ командира, сдались только после того, как я напомнил, что, вообще-то, являюсь заместителем их командира, тщательно рассмотрели меня при свете фонаря и убедились в том, что я не собираюсь их сожрать. Только после этого заскрежетал засов и меня впустили внутрь.

Проведав Варю и успокоив её, я поблагодарил Петри за службу, поднялся в комнату, кое-как стянул сапоги и рухнул на кровать. О том, что творилось в городе, кто уцелел и что собиралась делать церковь, можно было подумать и позже.

Утром я сообщил Варе о своём решении уезжать, и ей оно не понравилось.

— Опять к вам? Александр Алексеевич, но что скажут люди? Кроме того, мы ещё не завершили дела. Нужно известить Петербург, подать прошение, дождаться нового исправника… В конце концов, папеньки больше нет, и я должна официально вступить в наследство!

Она стояла посреди гостиничного номера уже одетая к дороге, хотя сама ещё, похоже, не замечала этого противоречия. Под окнами Петри седлал лошадей.

— Тем не менее, мы уедем, — твёрдо сказал я. — Людям сейчас есть о чём говорить и без нас. Писать в Петербург тоже пока некому. Исправника нет, секретаря нет, половины канцелярии — тоже. А вторая половина занята тем, что пытается понять, кто теперь главный.

— Но бумаги…

— Полежат, благо есть не просят. Поймите, Варвара Михайловна, здесь сейчас попросту не до нас. Нужно выждать время. Город придёт в себя, назначат нового исправника, канцелярские крысы снова рассядутся по местам — тогда повторим поездку и всё оформим как положено. А сейчас оставаться здесь нет совершенно никакого смысла.