— Затем, Варвара Михайловна, что так будет проще и быстрее. Бумаги перед отправкой следует подготовить, а нового секретаря, как и исправника, в Порхов назначат нескоро. В Язвищах вы сами сказали, что оставаться не хотите…

— Я говорила, что мне там пока тяжело, — перебила меня Варя.

— А гостить у меня в имении вам более не позволяют приличия, — спокойно закончил я.

Варенька отвернулась от окна и посмотрела на меня с неудовольствием. Я развёл руками. Не я придумал эти самые приличия и не я заставлял её вспоминать о них всякий раз, когда в Малое Днище заезжал кто-нибудь посторонний.

До поры всем было не до молодой барышни, живущей в доме холостого помещика, однако теперь жизнь вокруг понемногу входила в обычную колею, а вместе с ней возвращались сплетни.

— Вот и получается, что самый простой путь — поехать в Петербург самостоятельно, — продолжил я. — Мы приедем, я передам вас с рук на руки вашим родственникам, и уже вместе с ними вы станете решать все вопросы. Вам всё равно потребуется опекун и попечитель. А сколько будет собираться в дорогу ваш дядюшка, когда обо всём узнает, одному Господу известно.

Карета налетела колесом на яму. Вареньку качнуло, она ухватилась за оконную раму и сердито одёрнула платье.

— Я думала, в Петербург ведёт дорога получше, — Варя наморщила носик.

— Потерпите, ехать осталось недолго.

— Вы и вчера так говорили.

— Да, и с тех пор мы значительно продвинулись.

Она фыркнула и снова отвернулась к окну. Я же устроился поудобнее и прикрыл глаза, надеясь, что на этот раз объяснение её удовлетворило хотя бы до ближайшей остановки.

О том, что сопровождение бедной сироты служило для меня лишь прикрытием, я, конечно, говорить ей не стал. Настоящая причина поездки лежала в дорожном саквояже под моими ногами. Среди сменных рубах, бритвенного прибора и прочих безобидных вещей покоился увесистый пакет с результатами расследования и материалами допроса Калинина.

Евстахий не доверял никому. Во всяком случае, так он заявил, вручая мне пакет. Судя по тому, как тщательно священник его запечатал и сколько раз повторил, что бумаги не должны попасть в чужие руки, дело было даже не в обычной осторожности. Видимо, после Порхова он подозревал всех подряд, начиная с чиновников и заканчивая братьями-церковниками.

Самому мне заниматься этим вместо того, чтобы спокойно сидеть у себя в деревне, тоже не слишком нравилось. Но выбора мне отец Евстахий не оставил — как ни крути, а у него на крючке я сидел плотно.

Дело, впрочем, выглядело простым: под предлогом сопровождения Варвары Михайловны добраться до Петербурга, встретиться с доверенным человеком священника и передать документы. После чего я мог заниматься чем хотел.

Пилюлю несколько подсластили двести рублей, выданные «на дорожные хлопоты», благодаря которым мы и смогли позволить себе отдельную карету, нанятую в Порхове, и предвкушение встречи со старыми друзьями.

Хотя в Петербурге меня наверняка ждали не только друзья. Если некоторые люди узнают, что я фактически самовольно покинул место ссылки и объявился в столице, неприятностей не оберёшься. У меня, правда, имелось особое письмо, согласно которому я действовал по поручению порховской администрации за подписью покойного Щукина…

Каким образом бумага оказалась у Евстахия уже после смерти исправника, я спрашивать не стал. Письмо было настоящее, подпись — тоже, а всё остальное относилось к числу церковных таинств, в которые меня никто не собирался посвящать.

Но даже с письмом следовало соблюдать осторожность и лишний раз не отсвечивать.

Были у меня в Петербурге и собственные дела. Пока суд да дело, Сабуров сдержал слово и нанял Брюхова перерисовать Кузьмин чертёж. Теперь устройство многозарядного штуцера было изображено по-инженерному: с размерами, разрезами и пояснениями. Такой чертёж уже не стыдно показать столичным оружейникам.

Оставалось найти умельца, способного изготовить опытный образец. А там видно будет.

Я с трудом подавил зевок и глянул в окно.

До Петербурга оставалось вёрст пятьдесят или шестьдесят. Мы уже проехали Выру и теперь двигались к Гатчине. Тракт здесь был оживлённее, поэтому небольшой обоз, к которому мы пристали ещё в Порхове, казался скорее лишней предосторожностью. Несколько купеческих повозок, наша карета, десяток вооружённых охранников — не бог весть какая сила, но обычные разбойники предпочли бы поискать добычу попроще.

Карета начала замедляться. Я открыл глаза. Впереди одна за другой останавливались повозки. Возницы перекликались, кто-то недовольно ругался, звякнула сбруя.

— Что случилось? — спросила Варенька.

— Сейчас узнаем.

Я высунулся из окна. На козлах рядом с возницей сидел Петри. За время дороги он успел обгореть на солнце, и нос у него теперь облезал.

— Петри! Чего встали?

Он обернулся и указал вперёд.

— Непонятное там что-то, барин. Будто обоз разграбили.