Вместо этого я протягиваю ему свой раздавленный холодный крендель. Его глаза загораются, он забирает его и тут же отламывает половину для лопоухого спутника. Пес ест поспешно, крошки мокрого теста сыплются на землю, прежде чем он затихает, прижимаясь к хозяину в сытой благодарности. Мальчишка смотрит на меня с тем же выражением.

Я не замечаю, что сердце подступило к самому горлу, пока мама не отвечает на другом конце линии резким:

— Да, Вив, что такое?

Я теряю дар речи.

— Вив? Тебе что-то нужно? Я сейчас ухожу на совещание.

— Привет, прости.

Я беру себя в руки как раз в тот момент, когда подходит поезд.

— Твои люди оставили коробку с папиными вещами у моей двери сегодня утром?

Едкий запах чьего-то тошнотворного дезодоранта бьет в нос, когда толпа сгущается у открытых дверей. Сквозь шум я едва слышу раздраженный вздох матери.

— Да.

Голос звучит отстраненно.

— Я пытаюсь избавиться от хлама.

Я чуть не получаю костлявым локтем какой-то модели в подбородок, пока ищу место.

— Ты не хочешь…

Я даже не могу подобрать слова.

— Ничего на память о…

— Моя помощница видела сделку с наркотиками в твоем квартале, когда уезжала. Сколько раз мне повторять, что мне не нравится, когда ты живешь так далеко за Разломом?

Я мысленно бьюсь головой о стену. Хочется спросить: «Ты что, стерла из памяти всё, что было до смерти папы? Вы вырастили меня за углом от борделя. Мадам оттуда однажды забирала меня из школы». Но вместо этого я говорю:

— Вавилон — перспективный район.

— Ты хотя бы позволишь Джеймсу остаться у тебя? Он говорит, ты его никогда не приглашаешь.

Она не виновата, она не знает, насколько смехотворно предполагать, будто мой парень может защитить меня лучше, чем я сама. Я мучительно ищу ответ, который не звучал бы как «Нет, спасибо, избавь меня».

— Или я могла бы установить систему домашней безопасности?

— Ты ведь шутишь?

Её молчание хлещет, как кнут.

— Да, хорошо. Если тебе так нужно.

— Столько благодарности в одном звонке.

Я подавляю ответную грубость.

— Прости.

— Фиона ставит тебя работать в ночь открытия?

Мама месяцами донимала меня по поводу этой новой выставки о Разломе. Я работаю в «Виндзоре», крупнейшем музее, галерее и научно-исследовательском институте Астеры. Наша новая коллекция открывается в ноябре. Для моей мамы то, окажусь ли я среди ассистентов, выбранных помогать богатым старухам в жемчугах и историкам в твиде подниматься по лестнице в ночь открытия, это предел моей человеческой ценности.

— Я всё еще не знаю, — отвечаю я.

И не добавляю, что говорила ей то же самое на прошлой неделе и неделей ранее.

— Что ж, ты определенно потратила на это достаточно времени. Уверена, она тебя выберет.

— Остается только надеяться, — чеканю я.

Когда слышу в трубке её раздраженный вздох, подступает чувство вины.

— Спасибо, впрочем. За веру в меня.

— М-хм.

— Люблю тебя, — добавляю я.

Но в трубке уже тишина.

После смерти отца, когда мне было десять, мама променяла горе на правосудие. Она была членом городского совета в Лете, районе для низшего среднего класса, где выросли мы с сестрой. Но его смерть подтолкнула её получить юридическое образование, тратить выходные на лоббирование местных законов против преступности и копаться в деле об убийстве отца до тех пор, пока его не признали «глухарем» и не забросили в шкаф какого-нибудь дешевого клерка.

Всего два года спустя она получила шикарную государственную должность и перевезла нас с Норой через весь город на том же универсале, который служил ему катафалком. Первую ночь я легла спать в зачуханном, но любимом пятиэтажном доме без лифта, где провела всю жизнь, а меньше чем через неделю проснулась в роскошном, пугающе пустом доме за холмом в Гесперидах. Меня зачислили в школу для девочек Белейр, и да, там было так плохо, как это звучит.

Я позволяю себе короткий, глубокий вздох при этих воспоминаниях, прежде чем сесть и начать рыться в своих трех переполненных сумках, спортивной, тоуте и сумочке. В голове я прокручиваю план превращения рабочей одежды в коктейльное платье.

Платье можно накинуть прямо поверх блузки. Или блузки Норы, которую я украла, чтобы выглядеть презентабельно. Потом я просто стяну блузку вниз. Нет, стоп, она может зацепиться за кинжал, пристегнутый к ребрам. Британское серебро распорет ткань, а Нора потом распорет меня. К счастью, ген охотника от отца унаследовала только я, иначе это не было бы шуткой.

Сначала расстегну блузку и вытащу её через вырез платья. Брюки всегда снимаются последними, даже после туфель. Значит, будет неизбежный момент, когда я окажусь босиком в метро Астеры. Омерзительно, но увы, на что только не пойдешь ради любви.