Глаза Джеймса расширяются.

— Я не… я больше не буду предлагать.

Чувство вины затапливает меня.

— Прости. Просто мама только что вынесла мне мозг по тому же поводу. А еще утром оставила коробку с папиными вещами.

Джеймс поглаживает меня по спине и понимающе кивает. Музыка гремит, а я пытаюсь продышать свой гнев. Он не виноват, что я такая. Джеймс замечательный. Я очень стараюсь влюбиться в него. Стараюсь годами. И дело не в нем, дело во мне, и это не просто дежурная фраза, клянусь.

Это всё, на что может надеяться мрачная, странная девчонка с секретом, что старший брат ее лучшей подруги, завидный жених, влюбится в нее по уши и унесет прочь из ее жалкой жизни. Но вот о чем вам никогда не расскажут в ромкомах и любовных романах, проблема не в «горячем брате лучшей подруги». Не в том, что он бабник или придурок, который не замечает красоты героини, пока она не снимет очки. Проблема в самой мрачной, странной девочке. Она неспособна на романтическую любовь! Наверное, потому что убила слишком много оборотней. Или потеряла слишком много крови за эти годы. Или потому что семья ее ненавидит, а отец умер у нее на глазах.

Не знаю, не я устанавливаю правила.

Я знаю только одно, когда все, включая мою мать, умоляли меня дать Джеймсу шанс, на планете Земля не было ничего, что звучало бы хуже. Но потом он уехал в колледж, а я выросла, съехала от матери, начала жить самостоятельно. Я встретила кучу козлов, перецеловала слишком много лягушек и упускала хороших парней, потому что мне нужно было охотиться на демонов и вымывать слизь гулей1 из волос.

И к тому времени, как Джеймс вернулся в Астеру и снова начал звать меня на свидания, я поняла, что, скорее всего, никогда не встречу любовь. Мне повезло заполучить такого человека, как Джеймс, который хорошо меня знает и которому я, кажется, искренне нравлюсь. У которого стабильная работа и который не пытается впарить мне биткоины. Благодаря которому моя семья гордится родством со мной. Ну, или гордится чуть больше, чем обычно.

Когда мы с Джеймсом как пара пришли на первый совместный ужин наших родителей, мама была вне себя от радости. Она смотрела на меня так, будто я впервые в жизни сделала что-то правильно. По крайней мере, впервые с той ночи, когда полиция привезла меня домой без отца, а я не смогла объяснить, почему я вернулась, а он — нет.

Мне стыдно признаться, какой это был кайф — видеть себя такой в ее глазах. Когда я стояла там, вцепившись темными ногтями в мягкую, лишенную мозолей руку Джеймса. Я не видела ее такой счастливой много лет. Я гонюсь за этим чувством уже около шести месяцев, с переменным успехом.

— Вив! — визжит Пенни.

— С днем рождения! — кричу я, впервые за день чувствуя нечто похожее на облегчение.

Она бросается ко мне, и я тону в самом теплом и радостном объятии. Запах ее парфюма с гарденией смешивается с ароматом текилы в ее дыхании.

— Ты пришла!

— Прости, что пропустила ужин. И песни.

— И торт, — невнятно бормочет она.

— И торт, — поправляю я, заправляя ей за ухо влажные светлые пряди. — Я правда собираюсь поработать над своим тайм-менеджментом. Это один из моих многочисленных подарков тебе.

У меня в квартире также припрятан набор холстов и ее любимая кисть из конского волоса. Плюс новый клетчатый бант для нашей собаки Хаунда, который он возненавидит, а она будет в восторге, а еще я убедила нашего домовладельца бесплатно починить трубы. Теперь нам не нужно одновременно спускать воду в туалете и включать измельчитель мусора, чтобы пошла горячая вода.

— Все в порядке! Я, честно говоря, и не думала, что ты успеешь, — признается Пенни. — Мы такие, какие есть. Понимаешь?

Если моя улыбка и дрогнула, Пенни этого не заметила. Я меняю тему, чтобы унять жжение в груди.

— А где Клод?

— Он не смог, — Пенни надувает губы. — Застрял в Вене.

Мы с Джеймсом фыркаем в унисон. Клода, бойфренда Пенни, арт-дилера, ненавидят абсолютно все, кроме нее самой. Моя защитная натура особенно остро реагирует на то, как он вытирает об нее ноги.

— Этот парень просто…

— Обожаю эту песню! — Пенни с безрассудным азартом вскидывает руки и в своих ярко-белых кедах несется обратно к музыкальному автомату.

Я не могу сдержать смех. Слава богу, что у меня есть Пенелопа Пайн.

Пенни была единственной девочкой, которая заговорила со мной в первую неделю в Белейре, после того как мама получила свою шикарную должность и перевезла нас с Норой в Геспериды. Единственным человеком, который никогда не смотрел на меня с жалостью или осуждением. А в Белейре было несладко, я не была блондинкой с пуш-апом. Я была темноволосой, плоскогрудой выскочкой с «новыми деньгами», что, как я быстро поняла, хуже, чем не иметь денег вовсе. К тому же я не была жизнерадостным подростком, ведь у меня только что умер отец. А потом моя любящая, заботливая мать изменилась до неузнаваемости. Казалось, за одну ужасную ночь я потеряла их обоих. И всё это время у меня был — и, полагаю, остается — жуткий секрет, которым я не могла ни с кем поделиться, отчего я чувствовала себя еще большим изгоем.