К счастью, к тому времени, как я созрела для своего акробатического переодевания, толпа в вагоне поредела. Наверное, потому, что мы едем всё дальше на юг, к Разлому. Никто «оттуда» не ездит в Вавилон, район, где живем мы с Пенни. Особенно в такой час, ассистенты в «Виндзоре» редко уходят раньше восьми.

После Белейра моего среднего балла не хватило для поступления в приличный колледж. Мать, конечно, была вне себя, но я ведь не могла сказать ей, что пропустила половину экзаменов, потому что вампир решил пропить свой путь через все стриптиз-клубы города.

Когда мой академический отпуск растянулся на годы, я хотела устроиться на начальные позиции в фотогалереи. В Вавилоне есть парочка крутых мест, но, никого не удивлю, мама была не в восторге. Кажется, она сказала что-то вроде: «Я не для того тратила каждый цент на Белейр, чтобы ты зарабатывала на жизнь, разглядывая чужие картинки».

Впрочем, год назад вмешалась жена Норы, Фиона, и предложила мне место своей помощницы. Она, главный куратор «Виндзора», что на деле означает, она фанатка истории, которая путешествует по миру, часто произносит слово «гала-вечер» и каждый день носит туфли на высоких каблуках.

Когда вагон метро выезжает на мост Эребос через Разлом, мои сумки начинают сползать. Несмотря на то что коктейльное платье сейчас у меня на голове, я спасаю их от падения вытянутой ногой, словно лягушка языком ловит шальную муху. В этот редкий момент, когда мои тампоны и потная одежда для пилатеса не вывалились на чьи-то ботинки, меня захлестывает теплая благодарность за обостренные рефлексы охотника. Хотя я молюсь, чтобы второй кинжал, пристегнутый к бедру, не проткнул брюки. В этом месяце я не могу позволить себе новую пару.

В итоге платье надето, лоферы заменены на каблуки, и ни один пассажир метро при этом не пострадал. Я смотрю на туфли, кручу лодыжкой, чтобы получше их рассмотреть. В моей голове мама говорит: «Шпилька бы тебя не убила». А я в своей голове отвечаю ей: «Вообще-то, могла бы. Ты когда-нибудь гонялась за демоном на пятнадцати сантиметрах?» Две растянутые лодыжки научили меня, что платформа, единственный верный путь.

Я смотрю на цифровое табло, где отсчитываются оставшиеся остановки. Три до Вавилона. Проверяю прическу через камеру телефона и собираю длинные, черные как ночь пряди в низкий пучок. Поправляю брови. Осматриваю зубы. На часах 8:51.

Ужин был в восемь. Наверное, я ввалюсь в «Паутину» к 9:07, что для меня еще не так уж плохо. Может, Пенни даже не заметит.

Запах бекона заставляет мой желудок снова заурчать. Женщина в конце вагона уплетает завтрак-буррито одной рукой, другой придерживая двойную коляску. Ее глаза слипаются, пока она жует.

Завтрак-буррито в восемь вечера, моя тема.

Я лезу в сумку и хватаю свою камеру, чтобы незаметно щелкнуть мамочку с ее буррито. В этом кадре есть и изнеможение, и радость от идеального куска еды, когда он нужен тебе больше всего. Это чертовски по-человечески, и, как я часто пытаюсь себе напоминать, я тоже человек.

Поезд замедляет ход, и несколько пассажиров выходят и заходят. Осталась одна остановка. Слава богу.

— Они спят, так что… — говорит мамаша.

Когда я снова перевожу взгляд, мужчина в засаленном комбинезоне подсаживается к ней ближе, просит показать детей. Он подозрительный, глаза бегают туда-сюда, он судорожно чешет руку. Я слышу этот звук так отчетливо, будто его ногти скребут прямо у меня в мозгу.

Скрежет, скрежет, скрежет.

Я пытаюсь убедить себя, что он просто маковый торчок или грабитель с Юга Разлома. Но по коже пробегает дрожь, и сердце уходит в пятки. Я почти слышу, как добрая, всепрощающая Пенни заказывает для меня красное вино и говорит официанту: «Она будет с минуты на минуту… У нее очень ответственная работа». Интересно, они уже спели ей «С днем рождения»?

Но этот чешущийся, дерганый тип не наркоман и не грабитель. Я понимаю это мгновенно, как когда-то поняла, что раздавила жука. Вибрация под кожей. Скручивающее нутро желание, такое же настойчивое, как тогда.

Моя остановка наконец прибыла: 14-я Вавилонская. Я смотрю, как остальные пассажиры выходят из вагона.

Прощайте, везучие ублюдки.

Металлические двери закрываются, и теперь в вагоне только я, мамаша с буррито и демон.

Мои серебряные кинжалы приятно покалывают кожу, и я встаю, радуясь, что надела удобные каблуки.

ГЛАВА 2

Я стараюсь потягиваться как можно непринужденнее, пока иду к нему. Тело ломит. То ли от того, что я весь день горбилась над столом, то ли из-за оборотня, который надрал мне задницу две ночи назад, но, кажется, я сорвала спину. Двадцать один год — не слишком ли рано для такого?

Демон оценивает меня с плохо скрываемым раздражением. Он такой тощий, что я сразу заподозрила зависимость, но по мутным глазам и гнилым зубам видно, что это не тот высокосортный мак, которым славится Астера. Мозолистые руки и черная мазута на лбу выдают в нем работягу, хотя косо застегнутый комбинезон и россыпь синяков говорят о том, что он явно не лучший в своем деле. Чем бы он ни занимался, вряд ли он член Выводка.