— Восемь месяцев и восемнадцать.

Тепло разливается в груди. Несмотря ни на что, я рада, что была здесь сегодня. Вот ради чего отец учил меня всему этому.

— У меня тоже есть сестра. Правда, она на пять лет старше.

Она слабо улыбается. Я вижу, как на нее накатывает усталость.

— Спасибо, офицер.

Мамаша в оцепенении укатывает дочерей, исчезая в толпе. Я стою у автоматических дверей, направляя людей в другие вагоны, пока не остается никого. Мне повезло — на этой остановке не так много желающих ехать дальше. Сквозь стекло я успеваю заметить, как холодное тело демона рассыпается в облачко пепла. Был — и нет.

Я уже собираюсь рвануть через платформу, как вдруг волоски на затылке встают дыбом.

Странное чувство, когда на тебя смотрят. Не думаю, что это фишка охотника или эона. У каждого бывало это жуткое ощущение чужого взгляда на затылке. Но, возможно, именно гены охотника заставляют меня резко обернуться и инстинктивно найти эти глаза в толпе. Мой взгляд цепляется за фигуру в соседнем вагоне. В тенях мало что можно разобрать, но я знаю: кто-то наблюдал за мной. Я чувствую это кожей. Еще один девиант?

Перед тем как поезд трогается, я готова поклясться, что тень машет мне рукой.

Я отмахиваюсь от пробежавшего по телу холода и направляюсь к «Паутине».

ГЛАВА 3

От праздничного ужина в честь дня рождения Пенни остались лишь тарелки с недоеденным тортом-конфетти и брошенные бокалы из-под ярко-зеленой маргариты с кристалликами соли на ободках. Столы завалены пластиковыми приборами и мешалками в виде бутафорских отрубленных пальцев. «Паутина» — лучший бар в городе, и я на куски порву любого, кто посмеет не согласиться. Конечно, мы с Пенни предвзяты, ведь мы живем в двух пролетах выше, а владелец пускал нас сюда еще до того, как нам исполнилось восемнадцать. И да, арендодатель сделал нам скидку из-за шума, вездесущих запахов бара и редких пожаров на кухне, но нас это ни капли не смущает. Здесь находится единственный караоке-автомат по эту сторону Разлома, безлимитные палочки из моцареллы и уютные, потрепанные кожаные диванчики.

Но самое лучшее в «Паутине», это ее стиль, напоминающий хэллоуинскую вечеринку пятидесятых или эпизод старого черно-белого шоу о семейке жутких монстров в пригороде. Облезлые готические обои, напольные часы, чучела сов и висячие летучие мыши. Именно этот унылый, затрапезный декор позволяет бару оставаться главным секретом Полугорода. Сюда никто не заходит, кроме нас, и то, как заведение умудряется не прогореть, остается одной из прекрасных загадок жизни.

Пенни и ее стайка обычных друзей — парочка богатых приятелей детства и коллеги из начальной школы, где она преподает рисование, — с отчаянным усердием распевают одну из любимых поп-песен именинницы.

Пенни выглядит божественно. Она всегда так выглядит, но сегодня особенно. Ее завитые соломенные волосы взлетают, когда она поет в микрофон, влажный блеск пота покрывает нос и лоб от душной летней ночи и старательного пения в унисон. Щеки порозовели от слишком большого количества этих нелепых зеленых маргарит, иначе ей бы ни за что не хватило смелости орать гимны герл-бендов перед редеющей толпой. Платье, крошечное, блестящее и светло-голубое, подчеркивает ее пышные формы. Я достаю камеру и делаю снимок в самый разгар песни, когда ее рука прижата к груди, а глаза зажмурены от радости.

Это всё, чего я могла бы желать для своей лучшей подруги на ее двадцать второй день рождения. Жаль только, что я всё пропустила.

Я набираю побольше воздуха и подхожу к Джеймсу, пока он оплачивает счет в баре.

— Привет.

Когда он подпрыгивает чуть ли не на метр, я снова вспоминаю, что свою возросшую скорость, ловкость и рефлексы нужно использовать против девиантов, а не против парня.

— Эй, — выдыхает он, целуя меня в макушку. — Нам тебя не хватало.

С такими же рыжевато-коричневыми волосами и плющево-зелеными глазами, как у сестры, Джеймс похож на квотербека из сериала о школьной футбольной команде в маленьком городке. Добрый, безобидный, умеренно красавчик.

— Разве настоящий праздничный ужин, это не те друзья, которых мы завели по пути?

Джеймс в недоумении наклоняет голову, и я задаюсь вопросом, зачем я вообще пытаюсь шутить.

— Скажи мне, что она не расстроилась.

Я плюхаюсь на барный стул рядом с ним и бросаю все свои сумки на пол.

Он переводит взгляд на сестру, и мы наблюдаем, как Пенни едва не влетает лицом в обмотанный искусственной паутиной музыкальный автомат, выбирая следующую песню. Мы оба шумно выдыхаем, когда она благополучно хватается за витрину.

— Нет, — наконец говорит Джеймс, кладя ободряющую руку мне на поясницу. — Ей весело.

Это ранит, но, думаю, именно это я и хотела услышать.

— И все же, я бы хотел вытащить ее из этой дыры.

Джеймс убирает другую руку с барной стойки и вытирает пальцы коктейльной салфеткой от чего-то липкого.

— Вас обеих.

Раздражение прошивает меня насквозь.

— Нам здесь нравится. Пенни не хочет жить в душном пентхаусе к Северу от Разлома, за который платят твои родители. Ты не сможешь подкупить ее, чтобы она переехала.