Шрифт:
Тринадцатое июня. Пятнадцатое был девичник.
Во вторник ночью я пересчитал всё ещё раз на бумаге, за кухонным столом, пока Алина спала. Потом открыл в интернете калькулятор беременности, из тех, которыми пользуются будущие мамы, и вбил туда дату родов, и калькулятор нарисовал мне розовую картинку с аистом и сообщил, что зачатие произошло «примерно 12-14 июня». Я закрыл вкладку и почистил историю браузера, как подросток, который смотрел что-то стыдное.
Двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое июня. За неделю до свадьбы.
За две недели до свадьбы, девятого июня, в воскресенье, Катя сказала мне, что у неё есть идея. Мы лежали у неё на диване, смотрели какой-то старый фильм, и она сказала, повернувшись ко мне и положив подбородок мне на грудь: «Слушай. А давай до свадьбы больше не будем. Две недели. Чтобы та ночь была особенная. Как будто первая». Я сказал, что это дурацкая идея и что две недели это вечность. Она сказала, что вечность это когда не любишь, а когда любишь, это две недели. Я согласился, потому что спорить с ней, когда она лежала вот так, подбородком на моей груди, было невозможно. Мы продержались. Это было трудно и смешно, мы оба мучились, и она каждый вечер выгоняла меня из своей квартиры в одиннадцать, как строгая мама.
С девятого июня мы не спали вместе. А зачатие, по калькулятору, двенадцатого, тринадцатого, четырнадцатого.
Значит, не я.
Это сходилось с тем, что сказала Алина семь лет назад, в июле, по телефону, в тот вечер, когда я уже купил билет до Нового Уренгоя. «Макс, она беременна. Я не знаю, как тебе сказать. Она сама мне сказала, что срок не с тобой, что у вас там какой-то перерыв был перед свадьбой. Она будет тебе писать, наверное. Будет пытаться повесить на тебя. Я не знаю, зачем я тебе это говорю. Просто будь готов». Я тогда положил трубку и долго сидел на полу в пустой квартире, среди коробок, и думал, что про перерыв, про наши две недели, знали только мы двое. И Катя. Значит, Катя рассказала Алине. Значит, Катя сама знала, что срок не со мной.
А через три дня пришло письмо. «Нам надо поговорить. Это очень важно».
Я ответил: «Не пиши мне больше». Это было всё, что я смог написать, чтобы не написать чего-нибудь похуже.
Сейчас, семь лет спустя, я сидел в кабинете на Рождественской и снова смотрел на эту арифметику. Двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое. Шестое марта. Тридцать восемь недель. Всё сходилось. Всё было логично. Мальчик с вихром на макушке, который сказал, что утка это курица со сладким характером, был сыном человека в серой рубашке, которого я никогда не видел, кроме как на шести фотографиях, и то без лица, только плечо, рука, часы на запястье.
Только почему-то у этого мальчика между бровей была складка, когда он хмурился. Вертикальная, маленькая, ровно посередине.
У меня тоже есть такая складка. Глеб говорит, что по ней можно определять, когда я злюсь, точнее любого прибора. Но такая складка есть у половины людей на земле. Это просто мимика. Это ничего не значит.
— Ты меня слушаешь? — спросил Глеб.
Он сидел напротив, на краю моего дубового стола, болтал ногой в кроссовке и жевал зелёное яблоко. Глеб всегда жевал яблоки, когда думал, и всегда сидел на столах, а не на стульях, и за десять лет нашей дружбы я так и не смог его от этого отучить. Он был невысокий, лысоватый, с рыжей бородой, весёлый, громкий, и был единственным человеком, который знал про шесть фотографий. Он увидел их тогда через моё плечо, в моей однушке на Ковалихе, и сказал: «Забудь. Просто забудь. Не марай руки». И я забыл. Почти.
— Слушаю, — сказал я.
— Ни хрена ты не слушаешь. Я тебе пятнадцать минут про Кстово рассказываю, а ты смотришь в стену, как будто там голая женщина нарисована. Что случилось?
Я помолчал. Глеб доел яблоко, бросил огрызок в мусорную корзину через всю комнату и не попал.
— Я видел её сына, — сказал я.
Глеб перестал болтать ногой.
— Чьего сына?
— Кати.
— Кати. — Глеб слез со стола и сел на стул, что с ним случалось только в исключительных случаях. — Той самой Кати? Подожди. Ты её где видел?
Я рассказал. Про агентство, про маму, про Нину Аркадьевну, про дегустацию в «Откосе». Про мальчика, который сидел рядом с мамой и рассказывал ей про белых медведей. Глеб слушал, не перебивая, и лицо у него становилось всё длиннее.
— Охренеть, — сказал он, когда я закончил. — Слушай, а твоя мама в курсе, кто она такая?
— В курсе. Говорит, Нина нашла, фамилий не спрашивала. Говорит, судьба.
— Судьба, — повторил Глеб и почесал бороду. — Ну, допустим. А мальчик…
— Шесть лет. День рождения шестого марта.
Глеб посчитал. Я видел, как он считает, шевеля губами, как школьник на контрольной. Глеб был хорошим инженером, но в уме считал медленно.
— Ну это ж тогда… Это ж июнь.
— Середина июня. Двенадцатое-четырнадцатое.
— А вы тогда…
— Мы тогда не спали вместе. С девятого.
Глеб помолчал. Потом медленно, осторожно, как трогают провод, про который не знают, под напряжением он или нет, сказал:
— Ну значит, не твой. Макс. Значит, того. С фотографий. Ты же сам всё видел. Всё сходится.