Только служилыми людьми дело не ограничивалось.

Дамы щеголяли в синих туниках — часто, по летнему времени и ирландскому обычаю, без рукавов. Бегали наряженные в синее дети.

И даже свёрнутые паруса, иные, хвастались синим цветом.

— Может быть, — задумчиво сказала Немайн, — и я заведу себе когда-нибудь синюю столу.

В море синего — а ещё некрашеного или белёного, блеснула позолота, промелькнул багрец. Гадать не приходилось — Рис ап Ноуи, брат префекта-Защитника и наварх флотилии Ирландского моря, сегодня на берегу. Рядом с ним — на полголовы ниже, но шире в плечах — человек, при виде которого Анна весело пискнула — и мгновение спустя висела у него на шее. Эйлет вообще не успела заметить её бросок.

Муж едва устоял, когда утяжелённая чешуйчатой бронёй жена бросилась его обнимать и целовать, не глядя на накопленную в плавании колючую бородку. Зато, несмотря на лишний вес железа и латуни, подхватил на руки и закружил так, что шёлковые ленты, которыми была украшена её римская причёска, взлетели и заметались вокруг, словно стая разноцветных птиц.

Светлейший Рис подошёл к Немайн, помог ей соскочить с коня. Об Эйлет позаботился офицер из его свиты. Одна золотая нашивка — как у неё самой. Совсем молодой, хотя обветренное лицо его слегка взрослит, симпатичный, глаза умные, но на фоне Риса или Фланнана… пожалуй, ученик при мастерах.

Вот Рис — тоже ведь молод, Защитник на два года его старше. Однако говорит так, что отнюдь не считающая себя простушкой Эйлет может только слушать, восхищаться и учиться. Если она собирается оставаться рядом с Августиной и расти по службе, ей придётся перенять эту манеру — голос правильного царедворца, почтительного без лести, честного, но не бесхитростного.

В нескольких словах, которые не превратились в торжественную речь, он уместил приветствие, краткое пояснение местных нравов, чтобы Немайн не попадала впросак, и заодно ненавязчиво похвалил себя и своих подчинённых.

— Приветствую тебя, светлейшая, сиятельная и великолепная, — сказал наварх на классической латыни, торжественно и серьёзно, только в уголках глаз щурился намёк на улыбку. — Это Гладии Гемини. Тут ходят не только под небом, но и по морю, а потому отношения… Когда любая встреча может быть последней, а любое расставание — прощанием навек, взгляд на формальности и церемонии меняется. Хотя похвалиться и покрасоваться мы любим побольше, чем наши соседи в Моридуне, а к любому делу подходим даже серьёзней и аккуратней.

— То, что прибрежным селениям не нужны стены, говорит само за себя, — согласилась Августина. — Правду говоря, я удивлена, что меня, пусть и хорошего механика и центуриона, встречает лично командир эскадры.

Рис развёл руками.

— Мало тут нас, сенаторов. Королей и королев на островах в разы больше. Это в Константинополе, наверное, члены Сената не знают всех коллег по заседаниям, а здесь… Так что не познакомиться я не мог.

Августина явно хотела бы поговорить подольше, да подошла хозяйка дома.

— Добро пожаловать, — сказала она. — Сенаторы, короли… Ты всамделишная холмовая! И раз ты взяла мою невестку в ученицы — так мы тебе тоже не чужие. Если не кровная родня, то свояки точно.

Тут Рис — в его багряном плаще-палудаментуме с шитым золотом белым таблионом, командир эскадры маленьких, но совершенно правильных римских дромонов, — удивлённо вскинул бровь.

— Грания, — спросил он, — ты о чём? Конечно, мы, диведские десси, давно стали римлянами, но изгнаны-то были из Коннахта, из самой Тары!

— Ну, это все знают. Ты к чему?

Рис вздохнул и начал объяснять совершенно для себя очевидное:

— К тому, что она и без ученичества Анне филиа Иоаннис вполне родня, пусть и дальняя. Вспомни: у Анны волшба сидовская, белая. Предки Анны, как у нас у всех, жилив Коннахте, а Немайн — коннахтская сида. Так что наша Анна и Немайн — родственницы, причём кровные. Иначе Анна просто не могла бы колдовать! А она сильнейшая волшебница Диведа!

Вот тут настроение горожан, и без того склонное к благожелательному любопытству, окончательно лишилось настороженности. Эйлет по лицам словно мысли читала: как люди наново оценивают добротный бирри, центурионское кольцо, задранный подбородок… Сравнивают — с теми, кого видали. С Клотеном, с Рисом, с Екатериной Глантауи, с задаваками из верхушки моридунских коллегий. Тут у всех своя гордость. Даже те, кто ловит с куррахов у берега да в самой огромной гавани — коллегия гребцов, случись война, их позовут. Аграрии же, что ходят пахать море и пожинать скумбрию и треску, явятся на зов вместе с их славными судёнышками. Маленькие парусники всегда нужны, на войне особенно.

И видят они обычную девчонку, которой на роду выпало — служить. Тот же Рис, когда у него ещё борода не росла, а сам он еле доставал отцу до плеча, стоял рядом с ещё не старым Ноуи на мокрой от крови палубе флагмана в битве у конца Земли, у Кьенн Тире, мыса, которому на латыни стоит зваться Финис Терра — там, где соединённый флот Гибернии и Валентии положил конец притязаниям королевства Далриады. А ведь тех, кроме скоттов Улада и вотадинов, поддержали бритты Старого Севера, круитни-пикты… Как и положено, помогал и учился ремеслу. И кровь врагов стала водой в море, и море у берегов Каледонии стало красным.