День битвы в Гладии Гемини помнят многие. И те, кто, как Фланнан, участвовал и обагрил копьё совсем не рыбьей кровью. И те, кто молились, надеялись и ждали ушедших на случающуюся раз в столетие бойню близких, а потом считали, сколько улетевших на север кораблей-лебедей со склонёнными вперёд мачтами вернётся домой. Потом их узнавали — и первым, конечно, опознали дромон с багряной полосой по широкой стороне треугольного паруса.

Имена входящих в Гладии Гемини дромонов звучали молитвой, которую возглашали сотни высыпавших на берег взволнованных людей.

— «Преображение Господне» цел!

— «Два Завета» идёт под запасной мачтой…

— «Три волхва» целы.

— «Четыре евангелиста» цел… «Пятикнижие» отчерпывает воду…

Счёт-молитва продолжался, пока не показался подкопчённый, без мачты вообще, влекомый запряжёнными цугом товарищами, дромонами «Десять заповедей» и «Одиннадцать верных», «Двенадцать апостолов».

Дромоны эскадры Ирландского моря вернулись тогда все, и люди считали вывешенные на бортах щиты и рабочие вёсла, а потом плакали и от горя и от радости.

Потому золотое кольцо на пальце и меч на боку маленькой сиды тут никого не удивят. Вот уши… Уши да! Особенно когда сида их смешно топорщит. Сразу становится ясно: зла в ней нет, зато любознательности и энергии на полдюжины человеков.

Тень раздражения, впрочем, пробежала — и волшебные уши нервно дёрнулись.

Сама Немайн, на шаг замедлившись и чуть не ткнув губами в ухо Эйлет, торопливо и чуточку шутливо пожаловалась:

— Теперь никто не поверит, что я — не та самая. Беда.

Насколько беспокоилась и насколько шутила, показала сама, позже, когда после славной трапезы людей потянуло петь, по-одиночке и хором.

Отказалась!

Сказала, что слов не припомнит.

Врать, конечно, сиды не умеют, но…

Это по какой-такой причине ирландка, даже на чужбине, родные песни забудет до словечка? Вот если ей петь совсем нельзя, чтобы не напугать кого до смерти, если её песня смертельней меча — тогда, пожалуй, такое возможно.

Так что через неделю все ирландцы — что тут, что на Зелёном Острове, что в далёкой Думнонии — будут точно знать: явилась та самая, пусть и уверяет всех, что совсем уже не та…

Вечером, когда все песни были спеты, постели приготовлены, а Анна с мужем ушли возиться на большое ложе, Эйлет всё-таки улучила момент и спросила хозяйку, Гранию Флавию, что означает её имя: прекрасный римский и христианский образ пробуждающегося к новой жизни зерна или память о героической и трагической ирландской старине.

Та в ответ пожала плечами.

— Не знаю, роднуша. Так отец с матерью нарекли, только теперь-то и не спросишь. Два года, как прибрала их жёлтая лихорадка.

* * *

Следующий день отсыпались и отдыхали — Августине хотелось посмотреть корабли, и военные и рыболовецкие, и особенно грузовые, что ходят в Африку, но все моряки как-то дружно решили сделать на своих посудинах приборку. Идти на местный рынок перед большой ярмаркой в Моридуне? Только за вкусняшками, а их и так хватало.

Хозяйка ещё с вечера отдала Анне и Фланнану в полное распоряжение хозяйскую спальню, пусть-де порезвятся после разлуки. При этом мечтательно улыбнулась. Эйлет поняла — ждёт своего. Утром проспала чуть не до полудня. Соскочила с постели — лохматая и в мятой вчерашней одежде, и это при том, что во вьюке аккуратно сложено хорошее ночное платье. Августина же в специальной тунике спит, значит, её ближней подруге тоже так надо! Нужно показывать правильные имперские нравы тут, а не валиться с ног после ирландской гулянки! Хорошо хоть, парня в постели не оказалось. Впрочем, не могло: Немайн бдит даже когда «грезит». Опять же, она здесь дальняя родня, а Анна — ближе некуда. Проследили, устроили в маленьком уютном кубикуле… Даже хорошо, что раздевать не стали! Зато теперь Эйлет знает, почему предки времён того же Фронтина ложились спать во вчерашней одежде. Просто у них такие вот гулянки были каждый день. И при этом завоевали полмира! Богатыри, не мы.

Схватилась за голову — та так и оставалась в лохмах, оделась-снарядилась, благо вьюк с вещами в комнатку принесли, отправилась искать слуг на предмет умывания и испить водицы. Дом, вчера казавшийся чуть ли не нищенски маленьким, словно бы раздулся впятеро и пугал бесконечными, шагов по десять, коридорами и пропастями жутко крутых лестниц. Зато оттуда — из чуть ли не подземья — журчал голосок августы. Ему отвечали едва не хором, только слова Немайн прорезали все возражения.

— Разве нельзя попробовать? Ну, испортится пара рыбин… Я за них заплачу.

— В моём доме, — отрезал знакомый голос Грании, пресекая прочие кухонные речения, — родичам отказа ни к какой еде не бывало, а уж прихватить из порта пару только выловленных скумбрий — это даже не прихоть, это само собой. Надеюсь, кто-то как раз пришёл с уловом. Тухлятину мы готовить не будем.

— Так Фланнан же… — обронила было Эйлет, осеклась. Даже в Моридуне трёхдневная рыба, если несолёная и не копчёная, считалась несъедобной.

Её заметили. Августина помахала рукой. Грания пожелала доброго утра, спросила, не нужно ли чего, и только потом вернулась к разговору о вечном и вездесущем, по крайней мере, в Гладии Гемини. О рыбе.