Ингрид замерла. Поставила на стол последний сверток, поправила платье и только потом подняла глаза.

— Я пришла поговорить, — сказала она. — По-настоящему. Не как мачеха, не как хозяйка южного поместья. Как человек, который наделал ошибок и теперь пытается их исправить.

Она подошла к печи, взяла котелок, налила воды, подвесила над огнем. Движения ее были неуверенными, непривычными — она явно не привыкла готовить сама. Но она старалась.

— Садись, — сказала она Лориэль. — Чай скоро будет.

Лориэль села. Не потому, что ей приказали — потому что ноги сами подкосились.

Ингрид села напротив, сложила руки на коленях. В свете огня ее лицо казалось старше, морщины глубже, но глаза — темные, усталые — смотрели без привычной холодности.

— Я жалею, — сказала она.

Лориэль молчала.

— Я жалею обо всем, что произошло. О том, что впутала тебя в это. О том, что обещала то, чего не могла дать. О том, что использовала твою боль, твою обиду, твою любовь... — Ингрид запнулась, сжала кулаки. — Я была слепа. Я думала, что месть — это все. Что если я уничтожу Лиану, уничтожу этот поселок, то стану счастливой.

Она помолчала.

— Я не стала бы. Я поняла это, когда приехала сюда. Когда увидела, как они живут. Как строят дома, как растят детей, как... как прощают.

Лориэль смотрела на нее, и в ее глазах не было ненависти. Только усталость.

— Ты хотела убить их, — сказала она. — И меня сделала соучастницей.

— Да. — Ингрид не отвела взгляда. — Я хотела. И я сделала тебя соучастницей. Это правда. Я не прошу прощения — я знаю, что не заслужила его. Но я пришла сказать, что... что мне жаль. Впервые в жизни мне жаль. Не потому, что меня поймали. Не потому, что я боюсь наказания. А потому, что я увидела, какой может быть жизнь, и поняла, сколько всего разрушила.

Вода в котелке закипела. Ингрид встала, засыпала травы, помешала. Руки ее дрожали.

— Я не прошу тебя вернуться, — сказала она, не оборачиваясь. — Я прошу тебя... подумать. Когда-нибудь. Не сейчас, не завтра. Когда боль утихнет. Ты нужна им. Айлин по тебе скучает. Таэль спрашивает, когда ты вернешься. Даже Гром сказал мне: «Передай, что она не чужая».

Лориэль сжала край стола.

— Я не могу сейчас, — прошептала она.

— Я знаю. — Ингрид разлила чай, поставила кружку перед Лориэль. — Пей. Это от Элиры. Она сказала, что это для тех, у кого болит душа.

Лориэль взяла кружку, поднесла к губам. Чай был горьковатым, пах лесом и чем-то неуловимо знакомым — детством, может быть, или той жизнью, которая была до предательства.

— Ты изменилась, — сказала она.

— Я пытаюсь, — ответила Ингрид. — Финн помогает. И Лиана. И даже Мирра, которая, кажется, до сих пор не верит, что я не подсыплю яд в ее чай.

Они помолчали.

— Может быть, когда-нибудь, — сказала Лориэль. — Может быть, мы вернемся. Но не сейчас. Я не готова.

— Я понимаю. — Ингрид поднялась. — Я не буду тебя торопить. Живи здесь, сколько нужно. Мы будем приносить еду, травы, вести. Ты не одна. Даже если тебе кажется, что ты одна.

Она поставила кружку, поправила платье, направилась к двери. У порога обернулась.

— Лориэль.

— Что?

— Спасибо, что выслушала. Я знаю, как это трудно.

Она вышла. Финн поднялся с крыльца, подал ей руку, и они ушли в лес, растворяясь в сумерках.

Сириан заглянул в сторожку.

— Ты как? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Лориэль. — Кажется, я впервые в жизни слышала, как кто-то просит прощения. По-настоящему.

— И как это?

— Странно. — Она посмотрела на кружку, на остывающий чай, на огонь в печи. — И немного... легче.

Ночь опустилась на лес глубокая, тихая, звездная.

Луна светила в маленькое окошко, серебря пол, и в этом серебре сторожка казалась не убежищем изгоев, а уютным домиком из старых сказок.

Сириан закрыл дверь на засов, затушил лишние свечи, оставив только одну — у изголовья. Огляделся.

Кровать была одна. Старая, деревянная, с прогнувшимися досками и тонким тюфяком, набитым сухой травой. Они переглянулись.

— Я на полу, — сказал Сириан, доставая из угла охапку сена.

— Не надо, — ответила Лориэль.

Он замер.

— Что?

— Не надо на полу, — повторила она. — Кровать большая. Поместимся.

Сириан смотрел на нее, не двигаясь. В его глазах — темных, глубоких — отражался огонь свечи.

— Я не хочу, чтобы ты мерз, — сказала она. — И... — она запнулась, опустила глаза, — я не хочу быть одна. Сегодня. После этого разговора.