— Ты не обиделась? — спросил Финн, когда они садились.

— На что?

— Что я не настоял на свадьбе.

Ингрид посмотрела на него. В её глазах не было прежнего льда — только усталое, тёплое спокойствие.

— Я старая для свадеб, — сказала она. — И я только учусь быть счастливой. Не торопи меня.

— Я не тороплю, — ответил он. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я никуда не уйду.

Она взяла его за руку под столом, и они замолчали, глядя на танцующую толпу.

К ним подсел Гром.

Он молча пододвинул Ингрид блюдо с мясом — самым лучшим, с хрустящей корочкой и ароматными травами. Ингрид подняла на него глаза.

— Ты сделала правильный выбор, — сказал он.

Коротко. Просто. Без лишних слов.

Ингрид кивнула. Ей не нужно было большего. Это маленькое признание от того, кто первым хотел выгнать её из поселка, стоило больше, чем любые похвалы.

— Спасибо, — сказала она.

Гром кивнул и отошел к Айлин, которая звала его танцевать.

Вечером, когда солнце село и зажглись факелы, начались танцы.

Музыканты — двое эльфов с флейтами и старый человек с губной гармошкой — играли так, что ноги сами шли в пляс. Дети бегали между столов, старики сидели у костра и вспоминали молодость, а молодые кружились в танце, не замечая никого вокруг.

Лиана танцевала с Кэйлемом — медленно, нежно, как в первый раз. Её рыжие волосы развевались на ветру, живот уже заметно округлился, но она двигалась легко, как перышко.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она. — Я всегда знала.

Мирра и Кайрен танцевали рядом — он, огромный, неуклюжий, но осторожный, она — маленькая, светлая, счастливая. Их сын спал на руках у Элиры, которая сидела у костра и подпевала музыкантам.

Айлин и Гром танцевали в стороне — он держал её так, будто она была драгоценностью, она смотрела на него так, будто он был целым миром.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Я никогда не был так счастлив, — ответил он.

Лориэль и Сириан не танцевали. Они сидели на крыльце, держась за руки, и смотрели на праздник.

— Мы вернемся? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Может быть.

— Я подожду.

— Я знаю.

Она положила голову ему на плечо, и они смотрели, как факелы отбрасывают длинные тени, как поют и смеются люди, ставшие им семьей.

А в самом конце вечера, когда гости начали расходиться, а музыканты — уставать, Финн встал и поднял кружку.

— Я хочу выпить за тех, кто научил меня верить, — сказал он. — За Лиану, которая построила этот поселок из пепла. За Кэйлема, который научил меня, что значит быть мужчиной. За Мирру и Кайрена, которые показали, что любовь не знает границ. За Грома и Айлин, которые доказали, что даже самые разные могут быть вместе.

Он перевел взгляд на Ингрид.

— И за тебя, — сказал он тише, но так, что все услышали. — За то, что ты решилась измениться. За то, что ты осталась. За то, что ты есть.

Ингрид опустила глаза, но все видели, как она улыбается.

Толпа зааплодировала.

— За Вересковый Лог! — крикнул Том.

— За Вересковый Лог! — подхватили все.

Южное поместье продали в начале осени.

Ингрид не жалела. Она стояла на крыльце в последний раз, когда карета с новыми хозяевами въезжала в ворота, и чувствовала не боль, а облегчение. Стены, которые помнили её молодость, её злость, её одиночество, больше не давили на плечи. Она оставляла их без сожалений.

Деньги, вырученные за продажу, Ингрид привезла в Вересковый Лог в кожаном мешке. Тяжёлом, увесистом, пахнущем старым деревом и чернилами.

— Это не моё, — сказала она, высыпая золото на стол перед Лианой. — Это наше. Общее.

Лиана смотрела на гору монет, на мачеху, которая когда-то хотела её смерти, и не знала, что сказать.

— Ты уверена? — спросила она.

— Никогда ни в чём не была так уверена, — ответила Ингрид. — Строй. Создавай. Делай этот поселок таким, чтобы о нём говорили во всём королевстве.

И Лиана строила.

На деньги Ингрид поставили новые дома — рубленые, ладные, с резными наличниками и широкими крыльцами. Кузницу расширили, поставили новые горны, и старый кузнец, который когда-то ковал только подковы, теперь делал замысловатые решётки для окон и дверей.

Баню, которую эльфийки начали строить ещё прошлой зимой, наконец достроили. Теперь она стояла на берегу ручья, белая, нарядная, с каменной трубой, из которой вился душистый дым. Говорили, что в этой бане парились даже эльфы, которые раньше брезговали человеческими обычаями.