Он положил сено обратно в угол. Подошел к кровати, сел на край.

— Ложись, — сказал он. — Я посижу рядом.

— Сириан...

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко. Если ты позовешь — я лягу. Если нет — посижу. Решай сама.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом подвинулась к стенке, освобождая место.

— Ложись, — сказала она.

Он лег. Осторожно, стараясь не касаться ее, не нарушать ту хрупкую границу, которую она установила. Но в тесноте старой кровати невозможно было не касаться. Его плечо прижималось к ее плечу, его рука — к ее руке.

Лориэль закрыла глаза. Она чувствовала его тепло — живое, надежное, как земля под ногами. Чувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно, в такт ее собственному.

— Сириан, — прошептала она.

— Ммм?

— Ты правда пришел в Вересковый Лог за мной?

— Правда.

— И ждал все это время? Пока я не замечу?

— Ждал.

— А если бы я не заметила никогда?

Он повернул голову, посмотрел на нее. В полутьме его глаза светились и ей казалось, что она видит в них звезды.

— Тогда я ждал бы дальше, — сказал он. — Я эльф. У нас много времени.

Она улыбнулась — сквозь слезы, сквозь боль, сквозь все, что было.

Она не ответила. Она просто придвинулась ближе, уткнулась носом в его плечо, и почувствовала, как его рука осторожно, почти невесомо, легла на ее спину.

Он прижал ее крепче, и они лежали так — двое изгоев в старой сторожке, под звездным небом, в лесу, который когда-то был их домом, а теперь становился домом снова.

Свеча догорела, погрузив комнату в темноту.

— Спокойной ночи, Лориэль, — сказал Сириан.

— Спокойной ночи, — ответила она.

И впервые за долгое время она уснула без кошмаров.

А в поселке, в новом доме, который еще пах свежей древесиной, Ингрид сидела у окна и смотрела на луну. Финн сидел рядом, держал ее за руку.

— Ты как? — спросил он.

— Устала, — ответила она. — Но... хорошо. Впервые за много лет — хорошо.

— Она простила тебя?

— Не знаю. — Ингрид покачала головой. — Но она выслушала. Это уже много.

Финн поцеловал ее в висок.

— Ты молодец, — сказал он.

— Я только учусь, — ответила она.

Огонь трещал, за окном шумел лес, а в новом доме, который достраивали к зиме, Ингрид писала письма дочерям.

«Розалинда, ты пишешь, что счастлива. Я рада. Твой муж — хороший человек, я это поняла, когда вы приезжали. Береги его. И себя. Жду в гости, когда родится внук.

Берта, твоя свадьба — через совсем скоро. Я приехать не смогу — дорога дальняя, а я уже не молода. Но я буду с вами сердцем. И дом, который мы строим, всегда будет открыт для тебя и твоего мужа.

Я остаюсь здесь. В Вересковом Логе. В доме, который строят для меня люди, которых я когда-то хотела уничтожить. Судьба — странная штука. Она дает шанс даже тем, кто его не заслужил.

Я попробую им воспользоваться.

Ваша мать, которая учится быть другой» .

Она запечатала письма, положила на стол, рядом с букетом луговых цветов.

Идея пришла Лиане в тот вечер, когда она сидела на крыльце и смотрела, как солнце садится за вересковые холмы.

Берта прислала письмо — короткое, скомканное, пахнущее духами: «Мы с Эдгаром хотели бы обвенчаться там, где ты нашла своё счастье. Если ты не против. Если мы не чужие. Твоя сестра, которая хочет стать тебе ближе» .

Лиана перечитала письмо трижды. Потом подняла глаза на Кэйлема, который сидел рядом и чинил детскую игрушку.

— Берта хочет венчаться здесь, — сказала она.

— Здесь? — Кэйлем поднял бровь. — В Вересковом Логе?

— Она пишет, что хочет быть ближе.

Кэйлем отложил игрушку, посмотрел на жену.

— А ты хочешь?

— Я хочу, чтобы у неё был хороший день, — ответила Лиана. — Она не виновата в том, что сделала её мать. И она... она пыталась. Всё это время. Писала мне, интересовалась детьми, присылала гостинцы. Я отмахивалась. Думала, что она просто хочет быть в курсе. А она, может быть, просто хотела быть сестрой.

— Тогда скажи «да», — просто ответил Кэйлем.