Шиповник вырос еще похлеще. Его длинные острые шипы выдавали раздражающий сок. Не ядовитый, но неприятный. Раны после уколов долго болели, гноились, в общем, без лечения не обойтись.

В Астрал я заходил ежедневно по утрам после завтрака и медитировал по часу-полтора реального времени. Евсеич исправно следил, чтоб меня никто не беспокоил.

Кстати, завел он себе помощника. Ну, это я так его обозвал. Евсеич его помощником отнюдь не считал. Так и поселился у нас новый жилец, слуга, не слуга, помощник, не помощник, в общем, дворовый Тишка. Ни в дом, ни в баню, Тишка категорически заходить, даже под моим приказом, отказался. Жил исключительно в сарае. Был он немного похож на домового, только поменьше ростом да победнее одет. При этом так же категорически отказывался от обновок, предложенных мною.

Двор теперь содержался в исключительной чистоте. Даже порубленные мною для бани минут пять назад дрова оказывались сами собой сложены там, где их предполагалось использовать. Если для бани, то у порога бани. Если для дома (Евсеич периодически топил печь дома даже летом), то у крыльца.

Чем он кормился-питался, я даже не предполагал, пока Евсеич по секрету мне не поведал, что выдает ему от моего имени ежедневно молоко и хлеб, а иногда, в качестве поощрения, баранки, пряники и конфеты. Инициативу Евсеича я одобрил и поддержал.

Дня два-три после приезда я не находил себе места из-за Светланы. Выглядело, что я её бросил и сбежал. Потом за всеми хозяйственными и домашними заботами-делами мысли о ней как-то постепенно отошли на второй план, а затем и третий, ну, в общем, куда-то подевались, оставив, честно говоря, только легкое сожаление, что не попользовался ситуацией «по-мужски» в полном объеме. И от этого было немного стыдно.

Несколько дней я порывался позвонить маман, отцу на работу, тому же Устинову на домашний телефон, наплевав на все его советы. Но сдержался. И, в конце концов, успокоился.

Даже позабыл о том, что планировал отметить окончание сессии с Мишкой в деревне шашлыками. Стало немного грустно: как они там, маман, отец, ребята?

Василий Макарович так и не уволился. Поддался на уговоры Мамаева и забрал заявление обратно. Об этом я узнал, когда случайно встретил его на пороге Коршевского сельпо. Я за хлебом на велосипеде приехал. Макарыч, как выяснилось, тоже. Хлеб в сельпо прямо из пекарни привозили к полудню. Любители горячего хлебушка собирались как раз к этому времени.

— Я к тебе пытался доехать, — возмущенно заявил лесник. — Не получилось! Ты там дорогу к деревне совсем закрыл? С ума совсем сошли со своим лесовиком?

— Макарыч, — удивился я. — А в чем дело-то? Взял бы позвонил. Телефон мой знаешь. У тебя телефон тоже вон стоит. Какие вопросы?

— Да тут такое дело, — скривился Макарыч. — Ерунда какая-то получилась. С дальнего кордона, куда мы с тобой ездили. Ну, где лесорубов погрызли… Помнишь?

— Ну! — кивнул я. — Конечно, помню.

— Лес там пропал, — заявил лесник. — Который к вывозу приготовили. Ориентировочно 200, а то и все 300 кубометров кругляка. И пропал. Тучковская милиция два дня технику вывозила, трактора с телегами, грузовик. Поставили на штрафстоянку к себе в райотдел. Потом собрались лес вывезти.

— Тоже на штрафстоянку? — хихикнул я.

— Лес они бы под шумок списали, конечно, — усмехнулся лесник. — Хотя всё это наше хозяйство, Кутятинского лесничества. Мамаев позвонил начальнику РОВД, потом в Тучковскую прокуратуру, сказал, чтоб я готовился кругляк вывозить к нам на базу. Я сунулся туда, а леса как не бывало. Ни одного брёвнышка! Сначала подумали, что тучковские менты всё-таки постарались. Стали выяснять — нет, вроде не они.

Макарыч пристально посмотрел на меня.

— Не трогал я твой кругляк! — ответил я, что было, в принципе, правдой. Его ж еремеевские лешаки забрали, а не я. А куда уж эти бревна использовали, про то разговора не было. Кстати, на частокол пошли бревна потоньше, а крупный кругляк хозяйственный Силантий Еремеевич куда-то припрятал до лучших времен.

— Значит, Силантий Еремеевич всё-таки, — сделал правильный вывод мрачный лесник. — Ну, блин, и что теперь делать?

— А так бы Мамаев его себе хапнул, — буркнул я. — Что, не так что ли? Бесхозный неучтенный лес минимум на сто тысяч рублей. Не согласен?

Лесник сморщился, словно съел лимон, раздосадованно развел руками. Он и без меня прекрасно знал, что неучтенный лес это — черный нал, «левые» деньги, возможность легкого заработка, тем более в таких масштабах.

Я махнул в сторону двери. Продавщица открыла магазин, закончив приемку хлеба.

— Пошли, а то очередь пройдет, — сказал я. — Потом поговорим.

У магазина стояло человек двадцать. Я был в числе первых. Купил пять буханок черного: две себе, по одной Селифану, деду Пете, бабе Вере. Впрочем, одну «свою» я приобрел для Еремеича. Уж ему горячая «чернушка» придется по вкусу!

Василий Макарович взял две буханки и сразу же на выходе из магазина опробовал одну на вкус, откусив уголок хрустящей «чернушки».

Мы отошли, чтобы наш разговор никто не подслушал. Макарыч разжевал откушенный кусок хлеба, проглотил, расплылся в улыбке. Потом взглянул на меня и сразу посерьезнел: