Пейзаж за окном машины состоял из плоских топей, болот и деревьев. В основном деревьев. Целые бесконечные леса. За рулем сидел Фрэнк, а Дженни устроилась на заднем сиденье. Причина, по которой меня пересадили на переднее сиденье, вслух не называлась, но догадаться было несложно. Когда везешь приемного сына в исправительное учреждение в самую глухомань, разрешаешь ему сидеть где угодно — прямо как смертнику перед казнью, которому позволено выбрать последнее блюдо. Мы ехали уже три часа, и, по словам Дженни, оставалось еще столько же.

Фрэнк тихо подпевал музыке из кассетного магнитофона.

Take me home, country roads, to the place I belong. [2]

Как будто я действительно принадлежал тому месту, куда мы направлялись.

— Это не тюрьма, — уверял Фрэнка и Дженни Макклелланд.

— Да это самая настоящая тюрьма! — воскликнула Карен, когда я рассказал ей, куда меня отправляют.

— Год пролетит быстро, — пыталась утешить меня Дженни.

— Да это целая вечность! — возмутилась Карен. — А ты ведь даже ничего не сделал!

Она пообещала навещать меня и даже обняла на школьном дворе на глазах у Оскара-младшего и остальных. И хотя к горлу подступили слезы, я сдержался, чтобы не доставить им этого удовольствия. Никто в классе, даже мисс Бердсонг, не проронил ни слова, и, пожалуй, к лучшему: вряд ли они сказали бы мне хоть что-то доброе. По их вытаращенным физиономиям было видно, с каким облегчением они от меня избавляются. Потому что теперь они по-настоящему меня боялись. Хоть какое-то утешение.

— Что означает слово «дедукция»? — спросил я.

— Дедукция... — Фрэнк задумался. На размышления у него ушел целый куплет песни. Что ж, мы никуда не торопились. Времени у нас было навалом. Слишком много времени. — Дедукция — это метод логики. Ты приходишь к решению, отсекая все невозможное. То, что остается, и есть возможное. А если остается всего один вариант, значит, это и есть ответ. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, глядя в окно. Я сообразил, что это означало: отбросить вероятность того, что кого-то сожрал телефон или кто-то превратился в насекомое. После этого остается лжец, который, скорее всего, виновен в исчезновении двоих мальчишек. Это было логично. Настолько логично, что я и сам подумал бы точно так же. Если бы собственными глазами не видел, что невозможное на самом деле возможно.

Дженни рассчитала время нашего прибытия минута в минуту — должно быть, потому, что на дороге, унылой прямой линией рассекавшей пейзаж, почти не было движения, перекрестков или ограничений скорости.

— Это здесь? — с сомнением спросил я.

Мы остановились посреди пустоши.

— Похоже на то, — отозвался Фрэнк.

Мы вышли из машины. Небо затянуло тучами, дул ледяной ветер.

— Да, — проговорила Дженни, поеживаясь и обхватив себя руками, глядя на белое, похожее на крепость здание за колючей проволокой. Вокруг не было видно и слышно ни единой живой души. Лишь унылая пустошь, угрюмое строение и ветер, раскачивающий на цепях скрипучую вывеску над воротами. Некоторые буквы выцвели или стерлись от дождя и ветра, но я без труда разобрал надпись.

ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ «РОРРИМ» ДЛЯ МОЛОДЕЖИ. [3]

Макклелланд не солгал: молодежное исправительное заведение «Роррим» вовсе не было тюрьмой. Ведь те, кто следил за запертыми дверями, звались не надзирателями, а «инспекторами безопасности», а присматривавшие за нами люди именовались «учителями», «мастерами трудового обучения», «руководителями занятий» или «директорами». Отбывание срока здесь величали «попаданием в страховочную сетку общества» — и нам внушали, что мы должны быть за это чертовски благодарны. За нарушение одного из бесчисленных внутренних правил тебя не наказывали — тебя «корректировали» или «лишали привилегий», вроде права выйти на пару часов во двор или не сидеть взаперти в одиночестве. Насколько мне известно, никого не избивали и не наказывали физически, однако о тех, кто терял самообладание, — а при таком скоплении неуравновешенных подростков это, понятное дело, случалось сплошь и рядом, — бережно «заботились». Инструкции запрещали наручники, но тебя запросто могли привязать к чему-нибудь, например к стулу или к койке, — «ради твоей же безопасности», как они выражались. По ночам я часто лежал без сна, слушая доносившиеся из других комнат крики и гадая, не стану ли таким же, если пробуду здесь слишком долго.

Когда приезжали родители или другие родственники, директор охотно водил их по классам, мастерским для тех, кто лучше справлялся с ручным трудом, и спортзалу, где мы выпускали пар и сбрасывали накопившуюся злость. На окнах не было решеток, нигде не маячили ружья или форма. А нам — не заключенным, а «воспитанникам» — даже позволяли носить собственную одежду. Корпуса «Роррима» выглядели столь же уныло, как и окружающий пейзаж, но всегда сверкали чистотой и свежей белой краской, благо уборка и малярные работы входили в число наших главных занятий. Со стороны «Роррим», должно быть, походил на обычную школу-интернат для трудных подростков, но те из нас, кто здесь жил, знали правду.

Мальчиков и девочек на ночь строго разделяли по разным корпусам. За одним исключением: близнецы Виктор и Ванесса Блуменберг. Нам никто ничего не объяснял, но причина лежала на поверхности. Стоило разлучить их дольше чем на час, как оба зверели. Никакие «коррекции» и лишения привилегий их не останавливали, а поскольку близнецы вымахали рослыми и сильными, от этих приступов доставалось и стенам здания, и персоналу. В конце концов директор понял, что единственный выход — пойти по пути наименьшего сопротивления и позволить им жить в одной комнате. И к лучшему: подселять к ним кого-либо еще никто не желал из-за упорного слуха, будто младшего братишку Блуменбергов, которому, по мнению близнецов, доставалось слишком много родительского внимания, они попросту задушили подушкой во сне.