Впрочем, слухов здесь хватало.

Поговаривали, к примеру, будто Ванесса и Виктор вылупились не просто из одного яйца, а из одной половинки яйца. Будто родились они намного раньше срока и были сиамскими близнецами, сросшимися в бедре, — оттого и прихрамывали: он на правую ногу, она на левую. Что мозг у них один на двоих, и потому они часто застывали молча, с остекленевшим взглядом и отвисшими челюстями. Разговаривали они мало, даже друг с другом, но кое-кто утверждал, будто слова им вовсе не нужны: они общаются телепатически.

Скорее всего, все это было чушью.

По крайней мере, я очень надеялся, что это чушь.

Потому что поселили меня именно к близнецам. Меня одного. В остальных комнатах жили по четверо. У нас же расклад выходил двое против одного. Первые несколько недель они со мной не заговаривали и даже не смотрели в мою сторону — словно меня не существовало в природе. Меня это более чем устраивало. Спал я чутко и не спускал глаз с подушек.

Я попал в число воспитанников, посещавших уроки. Мы сидели в классе с учителем, который заранее махнул рукой на все. Казалось, он доволен уже тем, если удается скоротать учебный день без яростных вспышек, увечий и чтобы никто не отупел еще сильнее, чем при поступлении сюда. Затем шел обед в столовой, а после — прогулка на свежем воздухе. Погода изо дня в день стояла одинаковая, серая и давящая, но с этих свинцово-стальных небес никогда не капало ни капли дождя. По вечерам остальные играли в настольный теннис или торчали в телекомнате, я же держался особняком либо слонялся по библиотеке. Карен привила мне вкус к книгам, тут уж надо отдать ей должное. Дни тянулись столь же долго и однообразно, как дорога из Баллантайна, поэтому неделя, когда я остался в комнате один, стала настоящим подарком судьбы. Виктор полоснул повара по лицу мясницким секачом, когда тот обвинил его в краже бумажника (бумажник он, разумеется, свистнул). И пока повар истекал кровью на кухонном полу, Ванесса добавила ему пинков — видимо, из чувства солидарности. Как бы то ни было, близнецов заперли по отдельным крошечным комнатам (камерами их не называли), где им предстояло проводить дни в одиночестве (это звалось «наедине с собой», а не «карцером»), и по ночам до нас доносились их истошные вопли. Когда близнецы вернулись в комнату, они переменились. Выглядели надломленными, таращились в пол; я перестал быть для них невидимкой, они даже расступались, стоило мне войти или выйти. Однажды вечером, когда я лежал на койке, Ванесса спросила, что я читаю. Я настолько опешил оттого, что ко мне обратились, что поначалу подумал, будто ослышался, но, оторвавшись от книги, увидел ее лицо, свесившееся с верхнего яруса нашей трехъярусной кровати. Я ответил, что книга называется «Мотылек» — про человека, который сбежал из тюрьмы. С яруса между нами донеслось хриплое ворчание Виктора.

— Побег.

С того дня между нами завязались простые разговоры. Точнее, один-единственный разговор, потому что речь всегда шла об одном и том же. О побеге. Виктор и Ванесса рвались на волю. Должны выбраться, твердили они. Здесь они сгинут. Когда я спрашивал, куда именно они надеются сбежать и уверены ли, что снаружи их ждет хоть что-то получше, они лишь тупо смотрели на меня остекленевшими, невидящими глазами — то ли считая мой вопрос нелепым, то ли вовсе об этом не задумываясь. В конце концов Ванесса ответила.

— Там они по крайней мере не смогут разлучить нас.

— Ты должен нам помочь, — сказал Виктор.

— Я?

Ванесса кивнула.

— С чего вы взяли, что я смогу помочь?

— Ты можешь прочитать, как совершают побеги, — сказал Виктор.

— Но вы ведь и сами можете...

— Нет, — оборвал меня Виктор. — Не можем. Помоги нам. Иначе... — Впервые я заметил в его взгляде нечто кроме пустоты — нечто жесткое и беспощадное.

— Иначе что? — сглотнул я.

— Мы тебя убьем, — сказала Ванесса. — Мы умеем.

— Да ну? — сказал я. — Повар вообще-то выжил.

— Потому что мы позволили ему выжить, — глухо бросил Виктор. — У тебя есть время до воскресенья.

— До воскресенья? Но ведь осталось всего четыре дня.

Виктор сосредоточенно прищурился, и я увидел, как зашевелились его губы, когда он принялся считать по пальцам.

— Верно, — сказал он.

Не то чтобы из «Роррима» было невозможно сбежать. Выбраться за ограду как раз не составляло особого труда. Куда сложнее было уйти дальше. Если бы у тебя имелись знакомые, готовые подогнать машину к условленному месту, тогда еще куда ни шло. Но если рассчитывать не на кого, впереди простирались пятьдесят километров голой, плоской равнины до ближайшего поселка, а подбирать голосующих на дороге подростков поблизости от молодежного исправительного заведения «Роррим» дураков нет. Скорее сразу поднимут тревогу.

Так что мне требовался план, решающий разом обе задачи: как выбраться за ворота и как оторваться от погони.

Ответом стал мусоровоз.

Он приезжал каждое утро по пятницам, и спустя два дня после ультиматума близнецов я словно невзначай оказался во дворе за кухней, когда мусоровоз сдавал задом. Я наблюдал за тем, как двое рабочих подкатили к грузовику девять зеленых баков и по очереди закрепили их на подъемнике. Один из парней нажал кнопку на борту, а второй, в каком-то широком поясе для спины, следил за тем, как баки взмывали в воздух, опрокидывались и под натужное гидравлическое завывание вываливали отходы в кузов. Баки были метр на метр и доходили мне аккурат до груди.

Я подошел к рабочим и задал пару ничего не значащих вопросов, вроде как из чистого любопытства, и они охотно ответили. Вечером, лежа на койках, я изложил близнецам свой замысел.

— Каждый из нас прячется в мусорном мешке внутри бака, — повторил Виктор.

— Именно, — сказал я. — Мы закатим два бака на кухню и выгребем часть мусора, чтобы освободить место для вас. Вы залезаете в мешки, я завязываю их и выкатываю баки обратно во двор. В мешках я проделаю дырки, чтобы вы могли дышать. И главное: не вздумайте шуметь, когда рухнете в кузов, потому что рабочие стоят рядом и смотрят.

Я услышал скрип койки: оба синхронно кивнули.

— Дальше мусоровоз едет собирать отходы в Эванс, — продолжал я. — Эванс в тридцати километрах отсюда, там никто не заподозрит, что вы сбежали из «Роррима». Оттуда уже можно спокойно ловить попутку или садиться на автобус.

После короткой паузы койка снова скрипнула.

— Это будет через семь дней, — раздался после долгой паузы голос Виктора.

— Верно.

— У тебя было четыре.

— Четыре дня на то, чтобы придумать план, а не на сам побег.