— Ни в коем случае.

— Это как сон меж двух континентов, — сказал француз.

Боровский кивнул, ожидая продолжения.

— Как вас зовут? — спросил молодой человек. — Я уже слышал, но позабыл. Moi, je m’appelle Jean Barel [69] .

— Меня зовут Антоний Боровский.

— Вы из Польши?

— Да.

— Недавно приехали?

Боровский поднял левую руку с сигаретой и наполовину разжал ладонь — жест, который означал, что ответ в руке или же в воздухе, жест, которым он за последний годы пользовался множество раз и который он узнавал за собой, хотя вообще-то жест принадлежал не ему.

— Едете из Лондона — вы член правительства [70] ?

Боровский покачал головой:

— Нет, я еду из Польши, почти прямиком из Польши.

— Я знаю кое-кого, кому вы понравились бы; даже многих. Меня кое-что терзает, — сказал он. — Здесь на борту мне не с кем поговорить. За исключением нескольких вопросов, — сказал он, мелькнула улыбка.

— Я заметил, что вас обычно не видно по вечерам в салоне.

— Я не пью, — сказал Барель. — У меня каюта на двоих с парнем из Англии, но по вечерам его не бывает. Каюта в моем распоряжении. Лежу там один, слушаю, как люди проходят по коридору мимо. У всех одинаковые шаги.

— Едва ли, — сказал Боровский. — Это стук машин и море, звуки стираются.

— Они одинаковые, — сказал Барель. — Я слышу, как отличаются мои собственные.

— У вас на борту есть земляки.

Барель улыбнулся своей застенчивой улыбкой.

— Патриоты, — сказал он. — Это не то, что мне нужно. Да и не язык меня ограничивает. Вам не кажется, что я хорошо говорю по-английски?

— Очень хорошо. Много лучше, чем я.

— Спасибо, — сказал Барель и вежливо улыбнулся. — Что меня беспокоит в Америке, так это то, что английский придется учить заново. Нельзя сохранить британский акцент, а американский усвоить сложно.

— Остальных беспокоят в Америке совершенно другие вещи, — сказал поляк.

— Разумеется, — сказал Барель. — Климат, небоскребы, тараканы, суды Линча — вы слышали, что в Америке полно тараканов, больших — огромных! — это отвратительно. Америка чужая и много чем меня беспокоит.

— Ко всему привыкаешь, — серьезно сказал поляк.

— Понимаю. Это кажется вам в высшей степени смешным. Расскажите о том, что пережили: поэтому я и хотел поговорить с вами.

— Что именно? — спросил Боровский.

— Во время войны. Когда действуешь по-настоящему.

— Об этом особо нечего рассказывать.

— Шло ли время медленно? Времена года затягивались и внезапно увядали, сначала очень осязаемо, а потом становилось все равно — как ребенок любит игрушку, а потом она надоедает ему. Разве не так? Сумерки никогда не заканчиваются, и все-таки наступает утро?

— Не всегда было именно так, — ответил поляк.

— У нас было так. И эти искусственные источники откровений повсюду, где их удалось втиснуть. Ждать, ждать, с этим постоянным журчанием в ушах.

— Ожидания в любой армии хватает. Терпение, а не храбрость — главное украшение солдата.

Разговор начинал забавлять Боровского, но при этом он ощущал симпатию и сочувствие к юноше.

— У нас во Франции этого не было, — сказал Барель. — Если бы у нас хватило терпения и мы были бы наготове с самого начала, наша война не стала бы такой, какой стала.

— Возможно, — сказал Боровский. — Если бы у нас хватило терпения подождать, пока англичане поймут, кто такой Гитлер, возможно, для нас все закончилось бы по-другому. Но это потребовало бы огромных запасов терпения, и к концу осталось бы очень мало поляков, которые смогли бы таковое продемонстрировать.

— Я никогда об этом не думал, — сказал Барель. — Спросить я вас хочу о кое-чем другом. Политика все-таки — лишь мутное отражение, что чувствуешь, когда сам участвуешь в таком?

Поляк посмотрел на отдраенную до серого цвета палубу, на скамейку, где сидели две девицы и ждали, чтобы что-нибудь произошло, и откуда они потом ушли, на ньюфаундлендца, швейцарца, техасца и молодого англичанина, совместно образовавших послеобеденный квартет мужественности и совершавших моцион взад и вперед по верхней палубе. Море волновалось довольно ощутимо, и им было непросто сохранять строй ровным. Солнечный свет был прохладным и ветреным.

— Пойдемте, сядем, где нет ветра, — сказал Боровский. — То, о чем вы спрашиваете, — добавил он, — вопрос, на который нельзя ответить самому. Никто не помнит в точности, как он чувствовал себя пять лет назад, никто не может объяснить, как он изменился. Если бы вы знавали меня пять лет назад и встретили бы сейчас, вы, возможно, смогли бы сказать. Сам я знаю лишь то, что ощущаю, — часто ощущаю беспокойство, тревогу, незавершенность, что-то есть; не знаю; часто я просыпаюсь из-за того, что мне не по себе, и убеждаюсь, что ничего не забыто.