— It’s not necessary but I don’t mind if you do [64] , — ответил Техас.

— Не нужно говорить на серьезные темы более чем за одной переменой блюд, — сказал Банана Джо. — Да, — сказал он Джеймсу, — пора подавать кофе. Незамедлительно. На борту царит излишняя трезвость, — продолжал он, повернувшись к девушке, МакЛоклин. — Поясню, как это устроено: пытаешься сохранить уверенную и беззаботную мину, но в физиологических жидкостях кружат маленькие подводные лодки. Лично я считаю, что было бы полезно это время от времени обсуждать, но это едва ли будет поощряться командованием судна. И подводные лодки, и бомбардировщики весьма угнетают, если находятся поблизости и принадлежат вооруженным силам противника. Я с этим пару раз сталкивался и заметил, как реагирует организм. Что до меня, то я без всякого удовольствия думаю о том, при каких обстоятельствах придется спускаться в спасательную шлюпку. Вас это, наверное, не беспокоит?

— Напротив, — ответил Кэтрин МакЛоклин.

— С учетом особенностей моего телосложения тут имеются определенные трудности. Тот факт, что будешь смешно смотреться, большой роли не играет, так как я понимаю, что большинство зрителей в подобной ситуации не склонны находить во всем смешное. Я думаю о том, насколько исключительно беспомощным можно оказаться, если упасть между шлюпкой и бортом судна. Был бы большой всплеск, которому никто не уделил бы ни малейшего внимания; что до прочего, я нахожу, что против правил думать в первую очередь о том, как устранить подобную незадачу. Есть люди, которым наверняка поручено заняться теми, кто уже в воде, но, по моим представлениям, они и так уже перегружены. Что вы думаете по этому поводу? — спросил он, повернувшись к поляку.

Техас перебил его:

— I think you are a damned sound fellow [65] , — сказал он, протянул руку и похлопал Банану по плечу.

Банана Джо засмеялся, а затем вновь повернулся к поляку:

— А вы, мистер Боровский, выглядите так, как будто вам не дает покоя какая-то мысль.

— Я сижу и размышляю о том, что вы имели в виду, говоря о трезвости на борту. Вы отклонились от темы.

— В самом деле? — сказал Банана. — Видите ли, если наливать в организм немного спирта, маленькие подводные лодки всплывают на поверхность. Их становится видно, они небольшие и не причиняют такого беспокойства.

— В теории звучит неплохо, но можно ли на нее положиться?

— В этом деле нужна практика, — ответил Банана. — Как повод теория безупречна.

— Спиртное и от морской болезни хорошо, — сказал Техас.

— If one can hold it [66] , — сказала девица МакЛоклин. — Кто-нибудь хочет прогуляться со мной по палубе?

— Да, — ответил Техас быстро. — Я с удовольствием.

— Отлично. I shall be telling you some facts regarding the oil business in Texas [67] .

В тот день дул холодный ветер, море было неспокойно, и когда Боровский высунул голову из двери на прогулочную палубу, то заметил, что плащ не помешает, и вернулся за ним в каюту. Когда он вернулся, в каюте были сумрак и его собственное одиночество, и он снял плащ с вешалки, набросил его на руку и вышел на изменчивый склон коридора к медленному буханью машин, явственно доносившемуся через теплую шахту трубы. С нерешительностью, непонятной ему самому, он задвинул зеленую занавеску, сухо постучавшую деревянными кольцами, снова закрыв свой куб одиночества.

Швейцарский мальчик, гудя, шел ему навстречу, заполняя собой весь коридор, как большой жестяной шар, твердый и легкий. Мадам Гогенлебен высунула голову из соседней каюты, заметила поляка и сказала:

— Не обращайте на него внимания. He is such a nuisance [68] .

— Какой замечательный мальчик, — сказал Боровский и повернулся, отправившись вверх по лестнице к бару, мимо его закрытой двери наружу, на верхнюю палубу.

Тени спасательных шлюпок лежали над палубой, как жестяные облака.

Молодой француз, гражданский, стоял, прислонившись к шлюпке номер три, положив согнутую руку на релинг, а подбородок на ладонь. Ладонь слегка двигалась взад и вперед, так, что нежный подбородок прижимался к нижней губе.

Когда он заметил Боровского, то поднял голову, улыбнулся, и улыбка вышла приятной, угловатой и застенчивой.

Поляк пошел прямо к нему, и когда почувствовал что-то спиной и обернулся, это оказались обе девицы из Лондона, сидевшие на скамейке по дороге к бару и смотревшие на француза, казалось, рот у них до самого нёба набит хихиканьем.

— Конвой большой, — сказал молодой француз. — Во всю ширину не видно. Можно изредка различить каких-то людей на борту соседнего судна. Как будто оглушен болезнью, о которой только догадываешься: по-настоящему не знаешь, в чем причина, но на всем какая-то полуреальность, о которой знаешь, что это просто воображение, субъективное впечатление, но избавиться от него невозможно.

— Вы стояли и думали об этом, когда я вышел на палубу? — спросил Боровский.

— Об этом и о другом тоже. Вам это кажется смешным?