— Как острая пружина внутри, — сказал Барель. — Внезапно срывается и выпускает шипы, и бьет туда, где больнее всего.

— Возможно, и так, — ответил Боровский и, посмотрев на молодого француза, улыбнулся этой смеси реального пережитого и эксцентрической погони за переживанием. — Но я знаю и то, — добавил он, — что что-то похожее существовало внутри меня раньше, и может статься, если бы я не пережил всего того, что пережил, я все же был бы сейчас совершенно таким же, чувствовал бы то же самое. Я потерял что-то, но я не знаю, война ли отобрала это у меня или же это произошло как-то иначе, и годы сделали бы это при любых обстоятельствах.

— А что вы потеряли? — спросил Барель. — Знаете ли вы и допустимо ли задавать такой вопрос?

— Уверенность, — сказал поляк. — Уверенность в собственной малости среди великой взаимосвязи и потому — неуязвимости. Уверенность в принадлежности к большому и поэтому тоже неуязвимости. Веру, возможно уверенность: если повернешься внутрь и посмотришь — не найдешь отчаяния, потому что внутренне все скреплено. Могу сказать это очень упрощенно: пока знаешь, что сами трудности — дело между тобой и чем-то бoльшим, то осознанием собственных маленьких размеров защищен от чувства отчаяния. Вот такую уверенность я потерял: столько всего вмешалось. Я не знаю, вмешались ли все эти ослепшие вояки и отняли ее у меня, или же годы все равно сделали бы это. Я потерял что-то, в чем можно найти покой.

— Что вы собираетесь теперь делать? — спросил Барель.

— Ждать.

— Но чего?

— Того, что исчезнувшее вернется.

— Но что вы собираетесь делать?

— В долгосрочной перспективе не знаю, — ответил поляк. — В Америке меня ждет работа. Я постараюсь ее выполнить, но она меня в конечном счете не касается.

Они сидели молча, и тени четырех прогуливающихся джентельменов шествовали мимо них.

— Вы все же не получили ответа на свой вопрос, — сказал Боровский.

— В некотором смысле, — ответил Барель. — Что меня беспокоит, так это то, что я, возможно, потерял что-то потому, что не бывал там. Вы потеряли что-то, потому что побывали, — что-то, чего у меня никогда не было. С вами не случилось чего-то, чему бы я завидовал.

— Это простой ответ, — сказал поляк.

— Я еще молод, — сказал Барель. — Мне нечего делать с более широкими заявлениями.

— Если вам сейчас нечего делать с подобным, то никогда уже не будет, — сказал Боровский.

— I have to do it my own way [71] , — медленно и скованно ответил Барель.

— Не цепляйтесь за меня. Я не пророк.

— Но согласитесь: каждый должен сам найти ответы на свои вопросы.

— Я знаю, — сказал Боровский. — Я часто это замечал. Это общепринятая истина.

— Никто не может помочь другому человеку по-настоящему.

Барель улыбнулся своей застенчивой мальчишеской улыбкой, и поляк увидел: это та, что появлялась, лишь когда ракушка была закрыта. Мимо них по палубе прошла тень прогуливающихся джентльменов.

— За нами давно не летит никаких птиц, — сказал Барель. — Над конвоем должны лететь хищные птицы.

— Они могут появиться.

— Вы очень добры ко мне, — сказал молодой француз и улыбнулся. Когда он сделал это, кожа растянулась, и в середине верхней губы появилась маленькая вертикальная белая отметина.

— Не могу сказать наверняка.

— И все же ветер уносит все слова, — сказал Барель. — Как тени птиц. Я, наверное, кажусь весьма забавным. On n’a jamais tous les courages [72] . Вы проявили терпение. Но все же я понимаю больше, чем вам кажется.

— Что я могу ответить? — сказал поляк.

— Я собираюсь прогуляться по палубе внизу, — сказал Барель. На нем был толстый серый шарф из шерсти, и он перебросил его вокруг шеи так, что один длинный конец висел за плечом. — Составите мне компанию?

— Завтра, — сказал Боровский.

Мягко ступая, Барель ушел по палубе. Ветер задул как следует, палуба медленно наклонно поднималась, затем внезапно опускалась. Барель уверенно двигался мягкими шагами, шерстяной шарф с бахромой широко развевался за его плечом после выхода с подветренной стороны; затем он быстро исчез на лестнице, ведущей вниз.

У «Барамы» ушло восемь суток, чтобы вместе с 71 судном, направлявшимся из Ирландского моря в канадский порт, переместиться через Северный пролив от точки сбора конвоя на 5° 6’ западной долготы и 55° 29’ северной широты через северную Атлантику до точки у южной оконечности Гренландии, примерно в 42° западной долготы и 59° северной широты. Там конвой сменил курс, повернул многочисленные лемехи своего железного плуга и начал прокладывать параллельные линии на юго-запад. Оба маленьких корвета, днем и ночью описывавшие вокруг него эллипсы на скорости в семнадцать узлов, уже успели показаться, медленно протискиваясь вглубь формирования, чтобы найти в четвертой колонне справа по ходу танкер и подзаправить свои маленькие баки топливом. Потом они снова исчезали, крошечные, головокружительно болтающиеся во время качки, как лодочки на карусели. Казалось, они мало на что способны и годятся для войны не больше, чем старательный буксир, но те на борту «Барамы», кто носил форму и не раз служил на корветах или бывал под их защитой, питали глубокое уважение к их эффективности.