Аурея следует за ним в коридор. Начался утренний час пик; жители чикагского семьсот тридцать пятого этажа текут мимо. Аурея рыдает. Чужие глаза отворачиваются от неё. Она знает почти всех этих людей. Всю жизнь прожила среди них. Она тянет Мемнона за руку.

— Не уходи просто так! — жёстко шепчет она. — Как мы можем позволить им выбросить нас из 116?

— Это закон, Аурея. Кто не подчиняется закону — идёт в Спуск. Ты этого хочешь? Стать топливом для генераторов?

— Я не поеду! Мемнон, я всегда жила здесь! Я…

— Ты говоришь как спятившая, — говорит он, понижая голос. Он уводит её обратно в общежитие. Она смотрит вверх и видит только тёмные пещеры ноздрей. — Прими таблетку, Аурея. Поговори с этажным утешителем, а? Успокойся и давай приспособимся.

— Я хочу, чтобы ты подал апелляцию.

— Апелляций не бывает.

— Я отказываюсь ехать.

Он хватает её за плечи.

— Посмотри на это рационально, Аурея. Одно здание не так уж отличается от другого. Там будут некоторые из наших друзей. Мы найдём новых друзей. Мы…

— Нет.

— Другого выхода нет, — говорит он. — Кроме как вниз в Спуск.

— Тогда уж лучше туда!

Впервые с тех пор, как они поженились, она видит, что он смотрит на неё с презрением. Он не терпит иррациональности.

— Не неси чепухи, — говорит он. — Сходи к утешителю, прими таблетку, обдумай. Мне пора.

Он снова уходит, и на этот раз она за ним не следует. Она оседает на пол, чувствуя холодный пластик на голой коже. Остальные в общежитии тактично её игнорируют. Перед глазами вспыхивают образы: её класс, первый любовник, родители, сёстры и братья — всё плавится, растекается по комнате едкой горящей струёй. Она прижимает большие пальцы к глазам. Её не изгонят. Постепенно она успокаивается. У меня есть влияние, говорит она себе. Если Мемнон не станет действовать, я буду действовать за нас обоих. Она думает, сможет ли когда-нибудь простить Мемнона за его трусость. За его явный оппортунизм. Она навестит дядю.

Она снимает утренний халат и надевает скромный серый девичий плащ. Из гормонального ящика выбирает капсулу, которая заставит её источать запах, побуждающий мужчин относиться к ней защитно. Она выглядит милой, скромной, девственной; если бы не зрелость тела, её можно было бы принять за десяти-одиннадцатилетнюю.

Лифт несёт её на девятьсот семьдесят пятый этаж — в бьющееся сердце Луисвилла.

Здесь всё — сталь и губчатое стекло. Коридоры просторные и высокие. Нет потока людей по залам; случайная человеческая фигура кажется неуместной и лишней, хотя бесшумные роботы скользят по неведомым делам. Это обитель тех, кто вершит планы. Рассчитано внушать трепет; рассчитано подавлять; дозволенная мана правящего класса. Как уютно здесь. Как гладко. Как самодостаточно. Оторви нижние девяносто процентов здания — и Луисвилл будет безмятежно парить на орбите, ничего не заметив.

Аурея останавливается перед блестящей дверью, инкрустированной полосками яркого белого металла, создающими муаровый узор.8 Её сканируют скрытые датчики, спрашивают о деле, оценивают, направляют в комнату ожидания. Наконец брат её матери соглашается принять её.

Его кабинет почти такой же большой, как частный жилой блок. Он сидит за широким многоугольным столом, из которого выступает ряд мерцающих контрольных циферблатов. На нём официальная одежда верхнего уровня — каскадная серая туника с эполетами, излучающими в инфракрасном диапазоне. Аурея чувствует резкий поток тепла даже отсюда. Он холоден, отстранён, вежлив. Красивое лицо словно выточено из полированной меди.

— Давно не виделись, Аурея, не правда ли? — говорит он. Из него вырывается снисходительная улыбка. — Как дела?

— Хорошо, дядя Льюис.

— А муж?

— Хорошо.

— Детей пока нет?

Срывающимся голосом:

— Дядя Льюис, нас выбрали для 158!

Его пластиковая улыбка не дрогнула.

— Как повезло! Господи, благослови, вы сможете начать новую жизнь прямо наверху!

— Я не хочу ехать. Вытащи меня из этого. Как-нибудь. Любым способом. — Она бросается к нему, испуганный ребёнок, слёзы текут, колени подкашиваются. Силовое поле ловит её в двух метрах от внешнего края его стола. Сначала его чувствуют груди — они болезненно сплющиваются о невидимую преграду, она отворачивает голову и ушибает щёку. Она падает на колени и всхлипывает.

Он подходит к ней. Поднимает её. Говорит быть храброй, исполнять долг перед Богом. Сначала он добр и спокоен, но по мере того как она продолжает протестовать, голос его становится холодным, с жёсткой ноткой раздражения, и внезапно Аурея начинает чувствовать, что недостойна его внимания. Он напоминает ей об обязанностях перед обществом. Тонко намекает, что Спуск ждёт тех, кто упорствует в нарушении гладкой ткани общинной жизни. Затем снова улыбается, и его ледяные голубые глаза встречаются с её и поглощают их, и он говорит ей быть храброй и ехать. Она уползает. Ей стыдно за свою слабость.

Пока она стремительно падает вниз из Луисвилла, чары дяди слабеют, и негодование вновь поднимается внутри. Может, помощь найдётся где-то ещё. Будущее рушится вокруг неё, падающие башни хоронят её в облаках кирпично-чёрной пыли. Жёсткий ветер дует из завтрашнего дня, и огромное здание раскачивается. Она возвращается в общежитие и торопливо переодевается. Меняет и гормональный баланс. Капля-другая золотистой жидкости, скользящей вниз к таинственным завиткам женского механизма. Теперь на ней радужная сетка, сквозь которую время от времени видны груди, бёдра и ягодицы, и она источает запах дистиллированной похоти. Она сообщает терминалу данных, что просит о личной встрече с Сигмундом Клавером из Шанхая. Ходит взад-вперёд по общежитию, ожидая. Один из молодых мужей подходит к ней, глаза блестят. Он хватает её за бедро и кивает в сторону своей спальной платформы.