Он сидел тогда над тетрадью и чувствовал знакомый холодок азарта. Перед ним открывалось не воровство, а новое образование. Государство в государстве.

Целый анклав размером с три европейские страны. Своя армия, переписанная в «охранные артели». Свои законы и свои деньги — наличный оборот здесь шёл в обход имперских банков, и Лебедев долго не мог понять, чем его наполняют. Своя внешняя политика, о которой Столица не подозревала.

Восточные бароны не бунтовали. Зачем? Бунт — это флаги, манифесты, риск. Они поступили умнее: оставили Империи вывеску, гимн и отчётность, а себе забрали всё остальное. Пока Долгорукий с Консорциумом рвали Столицу, пока Воронов растил Стену, восток молчал и богател. Чистки прошли над ними, как гроза над шахтой, — погремело где-то наверху.

Оставался один вопрос, и он не давал Лебедеву спать. На какие деньги всё это держится? Армию, пусть и переписанную в артели, надо кормить. Лояльность директоров — оплачивать. Наличная река, питавшая анклав, текла откуда-то извне, и текла мощно.

Ответ он нашёл в накладных, в графе «страна происхождения оборудования».

И ответ ему очень не понравился.

Оборудование шло из Паназии.

Сначала Лебедев не придал этому значения — паназиатская техника продавалась по всему миру, но оборудование было уж слишком специфичным. Буровые установки глубокого залегания. Вакуумные плавильни. Магнитные сепараторы такого класса, какого не было даже на флагманских заводах Империи. Всё это везли в нищий горный район, где по официальным бумагам добывали уголь да медь.

Под уголь такие машины не покупают. Под медь — тем более.

Дальше Лебедев работал уже всерьёз. Устроился через артель на разовый подряд — сводить баланс снабжения для «шестого участка» в горах. Подряд оплачивался втрое выше рынка, а за лишние вопросы там, судя по лицам охраны, оплачивали свинцом. Он не задавал вопросов. Просто читал цифры, а они рассказывали историю сами.

Шахта уходила вниз на четыре километра. Возили оттуда руду в опломбированных контейнерах, под охраной «артельщиков» с армейской выправкой. И за эту руду паназиатский покупатель платил столько, что на полях ведомостей у Лебедева вспотели ладони. За тонну невзрачного серого камня давали как за тонну драг металла.

Что за камень, он узнал случайно — через лаборанта из заводской лаборатории, тихого пьющего человека, которому Лебедев месяц аккуратно ставил выпивку. Лаборант сначала молчал. Потом, на дне четвёртой бутылки, заплакал и сказал, что они нашли дьявола.

Эхориум — так руду окрестили в закрытых протоколах. Лаборант называл проще: нуль-металл.

Очищенный сплав не имел сопротивления. Никакого. Электрический ток шёл по нему без потерь при любой температуре. Но электричество было половиной дела. Вторую половину лаборант показал Лебедеву на видео с защищённого планшета, озираясь на дверь.

На записи боевой маг — судя по форме, из «артельщиков» — бил заклинаниями по пластине размером с книгу. Пластина даже не нагревалась. Она просто впитывала всё, как сухой песок впитывает воду. За пластиной на штативе горела свеча. Свеча не гасла.

Это был абсолютный экран. Материал, для которого энергия не угроза.

Лебедев не был инженером, но финансистом он был блестящим, а это значило что он умеет переводить технологии в последствия. В ту ночь он не спал, исписывая тетрадь, и последствия выстраивались одно страшнее другого. Купол «Небесный Сад» жрал прорву энергии на одних потерях контура — с нуль-металлом потери исчезали, купол становился вечным. Реакторы без защитных полей. Броня, о которую разбивается магия S-класса. Сети передачи, которым не нужны подстанции. Алина Романова за такой материал продала бы душу, причём не торгуясь.

И весь этот материал уходил через таможенный пост Сухой Лог в Паназию. Синдикат платил баронам наличной рекой, бароны кормили с этой реки свой тихий анклав, а Империя не знала даже слова «эхориум». Столица проморгала под боком месторождение, способное перевернуть баланс сил на континенте. Впрочем, Столица в те месяцы воевала с Эдемом — ей было не до геологии.

Лебедев закрыл кейс и откинулся на спинку дивана.

Одиннадцать часов до Столицы. Потом — кабинет в бывшем Дворце и скучающий взгляд. Впереди маячил самый дорогой доклад в его жизни.

И вот тут начиналось то, в чём Лебедев не признавался даже тетради.

Ему было интересно, что Воронов с этим сделает. Не в стратегическом смысле, а в человеческом. Как он поступит с баронами, с их тихим государством, с десятками тысяч людей, которые там живут и работают. Раздавит? Купит? Выжжет? За год Лебедев видел от него всякое, но каждый раз — на чужих примерах, со стороны.

Теперь пример будет его собственный.

Лебедев хотел посмотреть на ответ вблизи. Потому что от этого ответа зависело его последнее решение — то самое, которое он откладывал все последние месяцы. Решение о том, кем он будет при этом существе.

Поезд нырнул в тоннель, и в чёрном стекле снова проступило его отражение.

Дворец встретил его непривычной тишиной.

Лебедев помнил эти коридоры другими. Теперь по ним ходили техники с планшетами, а вместо люстр под потолком кое-где уже тянулись светящиеся лозы. Его никто не обыскивал. Молодая женщина у лифта сверилась с экраном, кивнула — «вас ждут» — и вернулась к работе.

В бывшем тронном зале за простым столом сидел Воронов и просматривал какие-то схемы. На вошедшего он поднял глаза без удивления, словно финансовый директор отлучался на обед, а не пропадал в подполье.