Впрочем старший досмотрщик Джарггал не знает — да и обычно не задумывается, — что именно такая его привычка однажды, уже при другом грузе, другой ситуации или другом человеке у ворот заставы, может стоить ему и его сослуживцам дороже стоимости свёртка вяленого мяса.

Кабинет коменданта — самая тёплая комната заставы, не потому что так задумано, а потому что Ерден сам следит, чтобы очаг здесь не гас: сырость портит бумагу быстрее, чем что-либо ещё, а бумага — единственное, что портиться права не имеет.

Он раскладывает на столе три книги — учёт пошлин, учёт довольствия, учёт досмотров — и переносит записи дня из черновых листков в чистовые, ровным, убористым почерком, который вырабатывал годами специально так, чтобы даже спустя десять лет любой писарь, взяв книгу в руки, мог прочесть без труда. Три бруска серебра, изъятых у Пялана. Расход фуража за неделю. Сорок два досмотренных тюка, один — с нарушением.

Работа не требует внимания настолько, чтобы занять мысли целиком, и мысли, как обычно в этот час, расходятся сами по себе — туда, куда он предпочёл бы их не пускать.

Он думает о том, что Джарггал сегодня снова обречённо вздохнул, когда он сказал взвесить всё, даже привычное. Джарггал считает это упрямством, педантичностью человека, который не умеет отличить своих от чужих. Может быть, отчасти так и есть. Но Ерден в отличие от Джарггала помнит — не как рассказ, а как ощущение в теле, — что значит один раз довериться пустому слову вместо показаний на весах: три дня тишины, потом дым не с той стороны, потом три года войны в горах с повстанцами, которую Ерден не разжигал, но и не помешал разжечь, а ведь нужно было всего-навсего воспользоваться весами.

Люди меняются, стареют, продают верность за старый долг, влюбляются, боятся, устают — и в любой момент могут повести себя иначе, чем вели себя только вчера. Бумага же в отличие от людей не меняется. Запись, сделанная сегодня, останется той же и через десять лет, и если что-то в ней не сойдётся — не сойдётся именно потому, что где-то солгали, а не потому что кто-то передумал, испугался или влюбился не вовремя.

Он не обманывает себя, будто это делает его счастливым. Одиночество — не выбор, который приносит ему личное и, можно сказать, глубокое удовлетворение; это просто цена, которую он однажды заплатил и с тех пор платит каждый день снова и снова, потому что не нашёл способа платить меньше. На заставе не живёт рядом его семья, нет даже друга, с которым можно было бы разделить вечер без того, чтобы вписывать очередную запись в досмотровую книгу или отмечать в памяти невыполненное обязательство или долг, который однажды придётся возвращать в самый неподходящий момент. Оттого Ерден и не любит быть в долгу перед кем-либо, даже перед самим собой и уж тем более перед своей собственной совестью.

Старший досмотрщик Джарггал, возможно, ближе всех к той категории людей, к которым Ерден испытывал то, что в отдельной ситуации можно было бы назвать привязанностью — двадцать с лишним лет на службе делают своё дело, хочет того Ерден или нет — это всё-таки как-то сближает людей даже на каком-то духовном уровне. Но вопреки строгим порядкам, введённым Ерденом, Джарггал всё также продолжает брать вяленое мясо у мелкой торговки, не считая при этом, что такой поступок стоит отдельного доклада Ердену. Он знает об этих махинациях кхандца, но еще ни разу не высказал ему об этом вслух, никоим образом не проявил своего недовольства. Знает, но ничего не делает, потому что Ерден где-то глубоко внутри себя понимает, что мясо — не серебро и не оружие, вовсе не то, что меняет ход событий вокруг заставы. Знает — и всё равно каждый раз, когда Джарггал говорит ему, щурясь, «не в первый раз, нойон, можно и мягче», внутри у Ердена поднимается то самое старое, знакомое напряжение: а что если именно в этот раз — это не мешок с мясом или куртом.

Он смотрит в досмотровую книгу, придвигает чернильницу поближе к себе, чтобы дописать последнюю строчку, и на миг задерживает перо над бумагой, обдумывая что именно вписать и затем записывает.

Осмотрено сорок два тюка грузов. Выявлено одно нарушение. Обычный день.

Он поднимает глаза и снова замечает за окном сигнальный дым — на подходе большой караван, и по всей видимости намного крупнее обычного, который подойдёт к заставе не раньше неумолимо приближающегося утра.

Ерден откладывает перо и разминает пальцы руки, но не спешит закрывать досмотровую книгу — просто продолжает сидеть за столом, разглядывая ровные строчки записей собственного почерка, будто бы ища в них ответ на свой собственный вопрос, который он не решается задать самому себе.

Затем гасит одну из ламп, оставляет вторую — записи ещё не закончены — и возвращается к работе.

Батыр, командир гарнизона заставы, темноглазый и темноволосый мойыр с низким лбом, широкоплечий, с густыми бровями и усами, под которыми топорщатся толстые губы, по привычке с раннего утра входит в кабинет коменданта, не дожидаясь приглашения — за годы службы бок о бок это стало то ли привычкой, то ли даже неким ритуалом, на которую Ерден, став комендантом заставы, давно уже перестал обращать внимание.

— Дым видел, — говорит Батыр вместо приветствия, садясь напротив стола без спроса. — Большой караван, судя по дыму. Такого здесь давно не было.

— Да, караван крупный, Батыр. Тридцать четыре телеги, если верить дозорному, — уточняет Ерден, не поднимая взгляда от книги, которую всё ещё дописывает. — К полудню будут у ворот, хотя всё же я ожидал их уже утром.

— Тридцать четыре телеги — это не купец, это событие, — Батыр складывает руки на груди. — Мне нужно знать заранее, сколько людей выставлять на стены, сколько — на досмотровую площадку, и на сколько дней рассчитывать довольствие, если карантин затянется. У меня пятнадцать человек, Ерден, а не полсотни, а в том же караване, если судить по количеству телег именно с полсотни одной охраны наберётся.