Шрифт:
Ни ракеты, ни выстрела с их стороны — вторая волна шла на слух и на счёт. Я почувствовал их раньше, чем увидел: по тому, как замолчала своя вода.
И они пришли в шов. С оста. Тихие.
Остальная волна в этот час ломилась в дуги наотмашь, со светляками над головой, для шума — тратила торпеды в фосфорную пустоту. Эти двое шли молча. На дело.
Две тени. Ход полный. Курс — в разрыв, мимо дуг, к линии.
«Блестящий» стоял ближним к шву. Он не успевал ни отжать, ни отрезать. Он успевал одно.
Он развернулся поперёк их курса и встал.
Залп в упор. Ещё. Сверкнуло у него на баке. На миделе. Он стоял. Отвечал двумя стволами. Тени доворачивали. Полторы минуты. Ровно те, за которые вторая смена сжимала шов с концов.
— Право на борт! Полный!
«Сторожевой» шёл к нему через чужой огонь. Гаврилов держал руль без слова. Снаряд лёг перед скулой — окатило. Второй прошёл выше — по ушам мазнуло горячим. Кто-то на баке коротко, шёпотом выругался. Никто не пригнулся: некогда.
Ближняя тень выкатилась из-за «Блестящего» — на пистолетной, на двух кабельтовых, разворачиваясь для пуска по нему, стоячему.
Сизов ждал этого часа с Камрани.
— Аппарат — пли!
Толчок. Фосфорная строчка ушла от борта — прямая, торопливая, наша. И упёрлась.
Тень переломилась светом изнутри — короткой вспышкой в самом корпусе, будто в ней зажгли и тут же захлопнули печь; потом дошёл звук, тяжёлый, двойной. Она осела кормой.
У аппарата, в отсвете чужого пожара, я мельком увидел лицо Сизова. Он не крестился и не скалился. Он смотрел на свою работу, как печник смотрит на первую протопку сложенной печи.
Вторая тень отвернула. Ей вслед с фланга уже работал «Буйный» — насевший, злой, балтийский; его комендоры проводили её огнём до края свечения, и уходила она, волоча за собой рыжий язык пожара.
Шов сомкнулся. Вторая смена стояла на местах, целая и злая. Больше в него не постучали.
До рассвета я держал завесу в струне, а «Сторожевой» — у борта «Блестящего».
Бросательный дошёл с первого раза, проводник выбрали быстро — руки у них ещё были. Перлинь завели в носовой клюз, я дал малый вперёд и потянул. Конец вышел из воды, отжался, зазвенел — и лопнул. Его резало о планширь, вывернутый наружу рваным цветком; железо там было ещё горячее, от него шёл пар: по этому месту всю ночь били водой.
Второй завели правее, через уцелевший клюз. Я снова дал ход, едва выбрали слабину. Ждать я не мог: рассвет, дымы на осте, побитый миноносец у меня на конце.
Лопнуло на второй минуте. Обрывок хлестнул по надстройке и лёг на палубу мокрой змеёй.
С «Блестящего» командовали приёмкой сами. Дьякон стоял у них на баке — в фуражке, примотанной бинтом поверх, — и бас его этой ночью ещё держал.
— Мат под скулу! А ход давай ползком, Андрей Николаевич. Ползком.
Мат подложили. Я дал ползком. Пошло с третьего.
Утро десятого мая считало.
«Блестящий» шёл у нас на буксире с креном на левый борт, с обгоревшим щитом носового орудия и дырой в первой трубе, сквозь которую при желании можно было разглядывать облака. На его юте лежали пятеро, накрытые брезентом, и шестой — комендор, не доживший до фельдшера получаса. Утром «Блестящий» семафорил медленно, по-ученически, с паузами не там. Про скорого я не спросил.
К полудню «Блестящего» приняла под борт «Камчатка»; её мастеровые уже на подходе висели на леерах, прикидывая работу, и старший инженер прокричал в рупор что-то ободряющее про «недели не простоите».
Мы проходили с буксиром вдоль линии, и на броненосцах люди снимали фуражки.
Командир «Блестящего» нашёл меня глазами с борта, когда заводили второй конец. Голос у соборного дьякона сел до хрипа.
— У нас за такие фокусы… — Он не договорил своей старой шутки. Махнул перевязанной головой. — Учите дальше, Андрей Николаевич.
Панихиду служили на юте «Блестящего» в шестом часу, когда солнце ушло за «Камчатку» и её краны легли на воду длинными тенями; иеромонах добрался к нам катером, невзирая на ход, и стоял на чужой развороченной палубе так, будто служил у себя в приделе.
Свёртков было шесть. Их зашили за день — парусиной, по-старому, и в ногах у каждого положили груз; лежали они на оструганной доске, накрытые Андреевским флагом, и доску держали двое, потому что палуба под ней была в буграх от ночного.
Дьякон стоял в головах, и фуражку он снять не мог: она была примотана к голове бинтом ещё с ночи, и так, в фуражке, он всю панихиду и отстоял — единственный на юте с покрытой головой.
Читать над ними по бумаге было некому: у дьякона к вечеру голос сел совсем, и он только показал мне на своё горло, потом на список.