Шрифт:
Никто из семерых не проронил ни слова. Флагманский штурман снял пенсне и стал протирать его платком — долго, тщательно. Начальник миноносцев смотрел в переборку. Врач стоял у двери со своим саквояжем, который больше не был нужен.
За переборкой, в адмиральской каюте, почти сразу заговорил голос Рожественского — ровный, рабочий: он диктовал вечерние приказания по эскадре. Уголь, курсы, смены завесы.
Знать не полагалось даже Небогатову — второму человеку на эскадре. Семеро на «Суворове» да экипаж «Осляби», взятый под то же слово, — вот и весь круг.
Флаг-капитан за командующим не пошёл. Он остался под лампой, которую в кают-компании не гасили с вечера, дождался, пока голос за переборкой дойдёт до расхода угля на переход, и только тогда обернулся к нам — не ко всем сразу, а поочерёдно, отыскивая глазами каждого, как отыскивают по списку, не имея списка.
— Мне велено обнести поимённо, — сказал он. — Бумаги на это не будет и быть не может, господа, а потому извольте отвечать вслух, каждый за себя.
Врач ответил первым и так спокойно, будто с него спрашивали расписку в получении спирта: сказал «слушаюсь», переложил саквояж из правой руки в левую и опустил глаза в палубу.
Дальше пошло скоро: штурман ответил, надевая пенсне; начальник миноносцев — не оборачиваясь от переборки; флаг-офицеры — один за другим, в затылок.
Флаг-капитан дошёл до меня последним и стал ждать.
Ждал он ровно столько, сколько за переборкой понадобилось, чтобы продиктовать курс, время смены завесы и распоряжение о пресной воде, — и всё это время в кают-компании было слышно, как внизу под палубой работает машина и как в графине на столе тонко позванивает пробка.
— Слушаюсь, — сказал я.
Флаг-капитан погасил лампу.
Расходились мы поодиночке, с интервалом, как с тайной сходки. Штурману предстояло чертить прокладку мимо смерти. Мне — идти на катер.
Три дня эскадра жила, не зная, — и жила хорошо, зло, с охотничьим азартом: гонка продолжалась, девять узлов держались, старики не ломались, и с каждой вахтой до точки рандеву оставалось на полсотни миль меньше.
«Ослябя» держал место в строю, высокий, трёхтрубный, и адмиральский флаг над ним никто не тронул. Утренние рапорты второго отряда подписывал теперь «за флагмана» командир броненосца — формула настолько обыденная, что никто не поднял бровь: мало ли, нездоровится его превосходительству, в его-то годы, после апрельского удара в Камрани. По утрам с него, как со всех, семафорили рапорты; сигнальщики выкликали его позывной; в кильватерных колоннах травили анекдоты про сломанную шлюпбалку — сигнал-то прочла вся эскадра.
На «Сторожевом» анекдот про шлюпбалку дошёл до кубрика к завтраку. Боцман начал было пересказывать его мне — со вкусом, с расстановкой, — поймал мой взгляд на середине и закончил скороговоркой, без соли. Весь день потом он поглядывал на меня искоса.
Наутро боцман завёл тот же анекдот снова.
Завёл при других — при Сизове, при двух комендорах, при вестовом — и рассказывал на этот раз со всей солью, с расстановкой, с показом, как та шлюпбалка ломается. А смотрел не на них. Смотрел на меня.
Я засмеялся.
Засмеялся вовремя, в том самом месте, где смеются, не слишком громко, и первым перестал, — и все засмеялись со мной, и у всех получилось настоящее.
Больше боцман этого анекдота не заводил.
Третья смена вставала на крыло уже без моего участия: Огарёв гонял новичков по теневым позывным тем же порядком, каким месяц назад учили его собственных учеников, — и по ночам за кормой стоял уже третий забор.
Врач с «Орла» вернулся к себе на второй день. Катер его проходил под нашим бортом, и мы встретились глазами. Мы не поклонились друг другу.
С дуги завесы «Ослябя» был виден мне каждую ночь — тёмная гора с одной-единственной казённой правдой наверху: флагом. Я ловил себя на том, что проверяю его чаще других кораблей, как трогают языком больной зуб. Всё стояло на месте.
Вере я в эти дни не написал ни строки — писать было некуда, почта кончилась вместе с нейтральными портами. Я разговаривал с ней без бумаги, на вахтах: докладывал ход, погоду, третью смену.
Про «Ослябю» ей я тоже не сказал. Она была в Артуре, в госпитале, за всем этим морем, и не услышала бы. Я всё равно не сказал.
Мне было чем занять молчание. Я носил свою большую тайну вторую зиму — тайну про то, откуда я знаю эту войну; рядом с ней адмиральская помещалась свободно, как складной нож в сундуке. Флаг стоит над пустотой, и все ему верят. Вся моя жизнь здесь стояла таким флагом. Разница была одна: мой пока держался.
Огарёв перебрался ко мне вечером, к чаю, — как перебирался всю дорогу от Артура.
— С «Осляби» четвёртый день никто не съезжает, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Ни катера в гости, ни офицера с оказией. Гордые стали.