Анна заметила балкончик случайно — крошечный, скрытый от посторонних глаз. Когда их вели в комнаты, отсюда со смехом выбежали три служанки, тут же получив строгий окрик от евнуха Ниоба.

Находиться в общей комнате — пусть большой, но набитой десятками девушек — стало для Анны невыносимо. Ей казалось: стоит закрыть глаза — и она вновь окажется в бараке, среди рабов, в духоте и отчаянии. Воздух здесь был слишком густым, слишком чужим.

Она тихо выскользнула из комнаты, огляделась — и направилась к балкончику.

Ночи в Аркахалле были чуть прохладнее дней, но всё равно несли в себе тепло южной земли. Анна опустилась прямо на пол у стены, не боясь холода. Прислонилась затылком к камню, подняла взгляд.

Звёзды мерцали в незнакомом небе — холодные, равнодушные, будто насмехались над её бедой. Ей хотелось плакать, но слёз не осталось. Они высохли, оставив лишь саднящую пустоту.

Воспоминания о семье, о потерянном доме, о смехе брата — всё это пульсировало в груди, как незаживающие раны.

Две небольшие звёздочки на бескрайнем небосклоне вдруг ярко замерцали. Анне показалось, что это его глаза — счастливые, смеющиеся. Она опустила голову, сжимая пальцы в кулаки.

Тишина обступила её, как стена. И в этой тишине она впервые позволила себе задать вопрос, который боялась произнести вслух:

«А что, если я никогда отсюда не выберусь?»

— Ты ведь знаешь, что вам нельзя покидать комнаты без присмотра? — раздался над головой Анны насмешливый женский голос, словно лёгкий звон серебряного колокольчика в ночной тиши.

Анна вздрогнула, стремительно вскочила на ноги. Несмотря на охватившую её апатию, мысль о наказании в первый же день заставила сердце сжаться.

Перед ней стояла девушка — юная, поразительно красивая. В призрачном свете звёзд её облик казался почти неземным. На первый взгляд ей можно было дать лет двадцать. Длинные волосы, блестящие даже в этом тусклом сиянии, ниспадали на тонкие плечи. В темноте трудно было разобрать их цвет, но явно — тёмные, глубокие, как ночное небо.

Черты лица были безупречно ровными, словно вылепленными искусным мастером. Глаза мерцали загадочно — точно две звезды, упавшие с небес. Полные губы дрожали в полуулыбке, будто она знала какую-то тайную шутку.

На девушке была лишь тонкая светлая ночная сорочка и лёгкий пеньюар, похожий на паутинку, едва прикрывающий плечи.

— Прошу прощения. Я сейчас же вернусь в комнату, — быстро пролепетала Анна, чувствуя, как пересохло в горле.

Она говорила с сильным акцентом, на том самом языке, который выучила за время пребывания в рабстве у Тиэл Вижна. К счастью, незнакомка поняла её и ответила на том же наречии — не на аркахаллонском, который Анне ещё предстояло освоить.

— Не спеши. Мне ты не мешаешь, другим я не скажу. Сиди.

— Я думаю, что мне лучше уйти…

— Да брось, составь мне компанию. Мне что-то не спится, — девушка легко прошла к бортику балкона, обернулась к Анне и бесстрашно присела на самый край, словно не боясь сорваться в бездну ночи. — Ты новенькая? Сегодня прибыла?

— Да, — коротко ответила Анна.

— Ясно, — незнакомка небрежно смахнула с края сорочки невидимую пылинку, снова устремила на Анну взгляд, полный любопытства. — Ну, каково оно — очутиться в доме самого Повелителя?

Анна неопределённо пожала плечами. Что она могла ответить? За этот короткий срок невозможно было постичь всю глубину перемен, обрушившихся на неё. Ощутить на себе все тяготы рабства она уже успела, но что значит быть наложницей — это оставалось за горизонтом неизвестности.

— Ты, видимо, не местная. Говоришь с сильным акцентом, да ещё и не на аркахаллонском. Откуда ты? — продолжала допытываться девушка, в её голосе звучала неподдельная заинтересованность.

Анна заколебалась. Как ответить? Стоит ли раскрывать своё происхождение?

— Меня и ещё двоих девушек подарил в гарем Повелителя господин Тиэл Вижн из Оттаморы, — наконец произнесла она, тщательно подбирая слова.

— Ты из свободных? — глаза девушки вспыхнули интересом.

Анна медленно кивнула.

Незнакомка подняла взгляд к звёздному небу. Её профиль, очерченный мягким светом, казался высеченным из мрамора — тонким, изящным, почти нереальным. Она молчала, и в этой тишине слышалось лишь далёкое дыхание ночи, шёпот ветра, играющего с её волосами.

Наконец она заговорила снова, тихо, словно обращаясь больше к себе, чем к Анне:

— Свободные… Я никогда не была свободна. Я родилась в увеселительном доме. И лишь в четырнадцать попала во дворец. Хоть здесь мои навыки, полученные от непутёвой матери и её подруг, пригодились, — произнесла она с лёгкой, почти невесомым иронией, но в голосе сквозила горечь, которую не могли скрыть даже шутливые интонации.