— Тебе конфеты нельзя, — отрезал Валерон. — А с банкой сгущенки ты не справишься, и она пропадет.

— Я с тобой поделюсь.

— Хмм… Петь, тогда я прошу у Николая Степановича две банки? Хикари тоже нужно заесть разочарование от твоего отказа покарать злоумышленников.

— Нужно, — прозвенела она.

И тут как раз вошел Николай Степанович с ответной запиской.

— Петр Аркадьевич, Мария Алексеевна ответила на ваше письмо, — торжественно сказал он.

— Благодарю вас, Николай Степанович, и прошу выдать Валерону две банки сгущенки в качестве поощрения.

— Поощрение — это хорошо, — облизнулся помощник. — Но мне нужно еще и в качестве компенсации две. Для ровного счета.

Не знаю, о каком ровном счете он говорил, но я на всякий случай согласился, потому что Валерон наслаждается сгущенкой долго, и на это время согласен не взимать компенсацию. А то его уже опасно с собой в Святославск брать — такими темпами столица превратится в самое нищее поселение империи.

До княгини Вороновой я доехал на автомобиле сам, водителя возьму, когда поеду на Совет, исключительно для солидности. Ждать она меня не заставила, вышла в гостиную почти сразу. Мы поздоровались, она жестом указала мне на кресло, села сама и заявила:

— Петр, я долго думала обо всём, что случилось, и поняла, что ты остался последним представителем семьи. Не могу сказать, что я рада, на твоем месте я всегда видела Антона как достойного представителя семьи, который смог бы привести ее к процветанию.

— Простите, Мария Алексеевна, но как смог бы привести семью к процветанию человек, который не умел ничего, кроме как клянчить деньги, а потом проигрывать их в карты, — не удержался я.

Она покраснела от злости, стукнула по колену сложенным веером, который у нее был зачем-то в руке, и сказала:

— Не перебивай. Нам теперь никогда не узнать, на что мог бы быть способен Антон, встань он во главе княжества. Я его знаю лучше. Только случайная трагедия помешала ему вести к вершинам княжество Куликовых, иначе бы ты понял, насколько ошибаешься.

Говорить, что к Антону даже никто не пришел на похороны, настолько он был никчемным человечишкой, я не стал. Княгиня непременно заявила бы, что в этом виноват я, поскольку не оповестил кого нужно. А кого мне было оповещать? Кредиторы узнали сами и прибежали, а для других Антоша был не важен. И об этом я тоже промолчал. Похоже, смерть Антона для княгини изменила только одно: она напрочь забыла о его недостатках, а поскольку из достоинств там был один лишь вид лихой и придурковатый, то она наградила любимого внука теми достоинствами, которыми захотела.

— Скажу прямо, ты мне не нравишься, — продолжила она. — Но теперь надежда Вороновых только на тебя. Не опозорь нашу фамилию. Антон задал планку, изволь ей соответствовать.

И опять я промолчал, хотя от злости уже распирало меня. Серьезно? Соответствовать придурку Антоше, который за свою жизнь не сделал ничего заслуживающего уважения?

— Молчишь? И правильно, — снисходительно сказала княгиня и величественно наклонила голову. Чего у нее не отнять, так это умение производить впечатление. — Понимаешь, насколько сложна твоя задача. Вот если бы ты уверил меня, что добьешься уровня Антона с легкостью, то я бы тебе не поверила. А так вижу, что ты настроен на нужный лад.

Кажется, мозги княгини всё-таки сильно пострадали после шока, вызванного смертью Антоши. Даже целительский сон, выравнивающий состояние, не помог. Она решила жить в своём иллюзорном мирке. Что ж… Главное, чтобы она не лезла к нам и не выказывала свое расположение.

— Происхождение у тебя подкачало, конечно, — снисходительно бросила княгиня, опять намекнув на маменьку.

— Моя маменька нынче княгиня, — напомнил я не без удовольствия, — а значит, статус у вас нынче равный.

Ее перекосило от злости. Веер она сжала с такой силой, что тот треснул в руке. Княгиня обломки с досадой бросила на пол, и это позволило ей немного прийти в себя.

— Урожденный аристократизм не купишь, — процедила она. — Хотя некоторые торгаши уверены в обратном. Княгиня она или нет, она навсегда останется купчихой самого плебейского происхождения. Она никогда не станет равной мне и никогда не сможет дать детям соответствующего воспитания. Впрочем… — Она величественно махнула рукой, как будто хотела меня простить, — это пустое. Нам не дано выбирать, у кого рождаться, но мы можем взять за образец для воспитания правильного человека и стремиться к этому идеалу.

Она уставилась на меня в уверенности, что я назначу этим образцом Антошу и начну уверять, что приложу все силы, чтобы ему соответствовать. Но я промолчал. Скажи я, что думаю, — и не останется мизерного шанса даже на изображение нормальных отношений между нами. Не то чтобы они мне были нужны, но в нынешнем своем положении я понимал необходимость учитывать мнение общества. Мне не нужна была открытая война с княгиней. Да и тайная тоже была без надобности.

Она недовольно поджала губы и отчаянно сигнализировала своей позой, что от меня ждет наконец-то правильной реакции на свои речи. Просидели мы в молчании минут пять, после чего княгиня не выдержала и презрительно бросила: