Так что смерть дражайшей бабушки действительно послужила к пользе рода. Поскольку никто не знал, что именно она всех отравила, обвиняли императорскую семью и возмущались их коварством. Мол, даже тех, кто к ним хорошо относится, стремились убить: что Молчановского, что княгиню Воронову. Лица без стыда и совести. Сами сбежали, а собачку, которая теперь горестно бегала по палатам и поскуливала, оставили. Когда я спросил Валерона, почему он не забрал теперь уже не щенка, тот ответил:

— Ну его, эту императорскую заразу к себе тащить. Мало ли что кому в голову придет, когда у нас появится еще один щенок точь-в-точь как у императрицы. Не то там воспитание, ох не то.

Вину за смерть императрицы и ее сыновей я чувствовал, но несколько смазанно, поскольку понимал, что, оставь их в живых, я получил бы проблему своему роду, который извели бы под корень, как это пытались сделать с Молчановскими. Причина последнего мне была совершенно непонятна, разве что супруга великого князя так ненавидела всё связанное с его первым браком, что пыталась убрать любое напоминание? Но это только у нее можно спросить. А ее местонахождение так и неизвестно…

Заголовки статей в газетах пестрели гневными обличительными лозунгами. Большое интервью от Симукова было посвящено вырождению императорского рода и причинам этого. Ответы выглядели солидно, и любой прочитавший начинал думать, что нам еще повезло, что у власти были тихо-, а не буйнопомешанные. Не пропустил он и предательства по отношению к брошенному домашнему любимцу, которого забрал к себе и уверил в статье, что собачка не будет ни в чем нуждаться. Но на фотографии песик выглядел столь несчастным, что меня опять начала грызть совесть. Успокаивал я ее всё тем же: убивал не я, а если бы их не устранили, они устранили бы всю мою семью.

И главное — ни одной статьи не было против Вороновых, что непременно случилось бы, пройди всё так, как планировал Симуков. Теперь же все возмущались искренней неблагодарностью императорского семейства, которым освобождали земли от влияния зоны, а они в ответ отравили любимую бабушку, образец старинной аристократии, наделенный всеми достоинствами. Исключительно из благородных побуждений старая дама навестила находящееся под стражей семейство — и в ответ получила лютую неблагодарность. Так что можно сказать, смерть княгини была ненапрасной и послужила на пользу рода. Уверен, она бы порадовалась, если бы могла.

Покойную часть императорской семьи Валерон оттащил в императорскую усыпальницу и добавил по особо крупным гробницам. Вряд ли туда кто-то наведается в ближайшие несколько лет, а трупы императорской семьи не должны лежать где попало.

Свягиных объявили в розыск и уже даже произвели несколько задержаний, оказавшимися ложными срабатываниями. Но Регентский Совет теперь уже только в лице Молчановского и Симукова, поскольку я в заседаниях не участвовал по причине траура, объявили такую награду за поимку, что ложных срабатываний впереди нас ожидает очень и очень много.

Вороновы же в моем лице занялись похоронами. Проститься с княгиней неожиданно пришли очень и очень многие, и в отличие от Антоши, кредиторов там был не такой уж большой процент. Да и те, кто был из кредиторов, не рискнули подойти ко мне с вопросом о долгах. Похороны прошли торжественно, и захоронил я княгиню на кладбище в Святославске, рядом с Антоном, как она и указывала в своей предсмертной записке. На нее я ссылаться не мог, разумеется, но говорил спрашивающим, что Мария Алексеевна выражала желание быть похороненной рядом именно с этим внуком.

Ольга Константиновна на похороны не приехала, но к оглашению завещания явилась. Проходило оно в нотариальной конторе, куда моя тетя приехала с двумя сыновьями, здоровенными лбами, каждый из которых был старше меня минимум лет на пять. И хотя мы с Наташей смотрелись на их фоне подростками, смотрели эти лбы на нас так, как будто мы их обокрали. Нотариус огласил короткое завещание, по которому всё имущество Марии Алексеевны достается мне. Список того, что достанется, находился в отдельном пухлом конверте и будет вручен мне после того, как я распишусь в принятии наследства. Эти меры еще больше укрепили мои подозрения в том, что Мария Алексеевна намерена переложить долги свои и Антошины на меня. В обратном меня не смогла убедить даже пухлость конверта. Нотариус положил на стол конверт и замолчал, дожидаясь моего решения. Зато начала говорить Ольга Константиновна.

— Как? Не верю. Неужели матушка нам ничего не оставила? Неужели всё достанется этому прохиндею, обманувшему бедную доверчивую женщину?

— Уверяю вас, Ольга Константиновна, Мария Алексеевна всегда отличалась здравым рассудком и практичностью, — сухо сказал нотариус, уже привыкший к таким выступлениям родственников в его присутствии. Это первые пару раз смотреть интересно, а потом всё это превращается в обычную рутину, вызывающую лишь скуку и раздражение.

— Но не может же быть, чтобы мне и моим мальчикам она не оставила вообще ничего? — продолжала причитать Ольга Константиновна. — Она нас так любила, и мы всегда относились к ней с любовью и уважением.

— Именно поэтому вы даже на похороны не приехали? — усмехнулся я. — Ольга Константиновна, я отказываюсь от наследства в вашу пользу.

— Я бы сказала, что это благородно, если бы ты не узурпировал нагло принадлежащее моим детям княжество, — презрительно бросила она. — Думаешь, отделаться жалкой подачкой? Не выйдет. Мы готовим судебные иски.

Два ее великовозрастных балбеса синхронно кивнули. Кажется, эта семейка посчитала, что я отказался от княгининого наследства из страха перед ними, а не из страха перед Антошиными долгами. Но даже будь среди имущества княгини нечто по-настоящему ценное, я не расстроюсь, потому что был уверен: ничего от покойницы не принесет счастья, только проблемы. Поэтому я расписался в отказе, и мы с Наташей покинули нотариальную контору.