— Мы с ней не так давно виделись, Николай Степанович, — напомнил я, не удержав гримасы, поскольку бабушку даже видеть лишний раз не хотелось, а уж говорить с ней — тем более.

— Ранее она не обращалась с подобными просьбами. Возможно, Петр Аркадьевич, она хочет вам что-то передать из семейного наследия.

— Скорее нашла причину для скандала, Николай Степанович, — скептически сказал я. — Но сходить придется. Как вы думаете, не рановато ли идти сейчас?

— Мне кажется, визит лучше отложить на час, Петр Аркадьевич. Мария Алексеевна, скорее всего, уже встала, но ей нужно привести себя в порядок — то есть вам всё равно пришлось бы подождать. Можно отправить кого-нибудь с запиской, сможет ли она вас принять немедленно.

— Так и поступим, Николай Степанович, — обрадовался я. — Надеюсь, вы мне поможете составить записку, на которую княгиня не оскорбится, если я намекну, что не смогу уделить ей больше времени, поскольку мне нужно будет на Совет.

Николай Степанович с готовностью согласился помочь. И хотя я был уверен, что справлюсь со столь нехитрым делом сам, а если вдруг княгиня оскорбится, это как-нибудь переживу, но считал необходимым показывать, насколько мне нужен бывший камердинер деда. Да и советы он всегда давал ценные. Это в отношении княгини мне не особо важно ее мнение, а с другими хотелось бы сохранить видимость хороших отношений.

Николай Степанович ушел отправлять записку к княгине, я принялся разбирать корреспонденцию. Разбор шел по принципу: ерунда и реклама — в корзину для бумаг, а более-менее важные откладывались, чтобы потом составить на них ответ. Неожиданно среди писем нашлось и от Сережечкина. Открывал я его с настороженностью — еще очень свежи в памяти были угрозы, которыми он разбрасывался в нашу последнюю встречу, так что ожидать можно было всего. Неожиданно там оказались многословные извинения и уверения, что титул ему вовсе не нужен, как и привязывание реликвии. Что он понятия не имел, с какими опасностями это сопряжено, а посему просит нижайшего извинения и выражает уверенность, что это небольшое недоразумение не испортит отношений между нами. Неужели отчим с ним поговорил и пояснил, что вероятность смерти при привязывании реликвии ненулевая? Сережечкин прикинул варианты и понял, что рисковать своей жизнью не хочет, а портить отношение с человеком, который внезапно стал одним из самых значимых лиц империи, — чревато?

На это письмо я решил ответить, приняв извинения. Странное дело, Сережечкин во время гонок произвел на меня самое благоприятное впечатление, напрочь стершееся, когда он пришел с требованием подарить ему княжество. Вот и выходит, что если он видит выгоду для себя, все хорошие качества слезают, обнажая его внутреннюю суть, не особо хорошую. Но вряд ли бы он стал одним из богатейших людей, будучи белым и пушистым и действуя исключительно по церковным заветам, так что удивляться подобным преображениям не стоит, как и доверять этому человеку.

Разбор писем прервался появлением Валерона, водрузившегося аккурат на просматриваемое письмо.

— Петь, — сказал он, — посольство Страны Восходящего Солнца точно злоумышляет. Их нужно превентивно тогось.

И преданно на меня посмотрел, как будто действовал исключительно в моих интересах, а не в интересах тихонько вздыхающей неподалеку Хикари.

— Валерон, я же сказал, что мы закажем шкафчики, — понимая, куда он гнет, ответил я.

— А вдруг они окажутся неправильными? Или вообще будут сделаны как попало? А тут бесплатные и аутентичные. И они в следующий раз трижды подумают, прежде чем на нас злоумышлять.

— Валерон, мне кажется, они на нас пока не злоумышляют, — вздохнул я.

— Но думают.

— За мысли мы компенсацию не берем.

— И это неправильно. А то, что неправильно, должно быть исправлено. Чтобы сразу давили зарождающие мысли о вреде в нашу сторону.

— Да, — тихо, но восторженно выдохнула Хикари.

Вот оно, тлетворное влияние Валерона: уже дух, который должен был только защищать, готов отправляться на дело, и останавливает его одна лишь жесткая привязка к месту. Иначе, чует мое сердце, по столице бы прокатилась волна специфических ограблений.

— Никакой превентивной компенсации, — твердо сказал я. — Вы знать не можете, о чем они думают.

— У них такие гнусные рожи, что точно думают о плохом, — грустно сказал Валерон.

— Пока нет злоумышления — никто не взимает компенсацию. Мы с тобой договаривались именно так.

— Довод. Ладно, тогда компенсация положена мне за разочарование, — покладисто согласился Валерон. — Хотя бы коробка конфет.

— Это вымогательство, — намекнул я.

— Где же вымогательство, — возмутился он. — Я голодаю, последнее молоко за котами допиваю, а ты мне жалеешь какую-то жалкую коробку конфет?

После того как он забил все подвалы, мне было ему ничего не жалко, но ведь разбалуется. Но сейчас он смотрел столь жалостливо, что я не выдержал:

— Ладно, куплю тебе конфеты, по дороге к княгине завезу перед Советом.

— И маленькую баночку сгущенки. Совсем маленькую, малюсенькую. Вот такую.

Он сложил лапы вместе, показывая мизерность размеров запрашиваемого лакомства.

— У Николая Степановича возьмешь, — решил я. — Скажешь, что я разрешил.

— А мне? — спросила Хикари?