Шрифт:
Вдох. Выдох. Я справлюсь. Я могу спокойно и по-взрослому поговорить о своем здоровье.
Я не расплачусь у него на глазах, черт возьми. Для слез у меня есть душ, где можно выплакаться за десять минут и закрыть тему до конца дня.
— Чтобы я правильно поняла, — начинаю я, облизывая губы, которые вдруг становятся сухими, как наждачка. Мне нужна вода. Мне нужен воздух. Мне нужно, чтобы последний месяц моей жизни просто исчез. — Я не могу танцевать целый год?
Его холодный взгляд на долю секунды скользит по моим губам, а потом снова возвращается к глазам.
— Нет, я этого не говорил. Вы можете постепенно возвращаться к занятиям, начиная со следующей недели. Но выступать на том же уровне, что и раньше — скажем, на уровне выпуска, — вы не сможете как минимум год. Для подстраховки я бы рекомендовал восемнадцать месяцев, а дальше посмотрим.
А дальше посмотрим.
Я сейчас потеряю сознание. Или меня вырвет. А может, и то и другое.
Я не знаю, как мне это удается, потому что тело я почти не чувствую, но я спрашиваю:
— Можно мне воды?
Через минуту у меня в руках запечатанная бутылка, и я залпом выпиваю половину за несколько секунд. Доктор Симмонс, по-прежнему, молчит и не отрывает от меня взгляда.
Закрутив крышку и поставив бутылку на кушетку, я смотрю на него. Он смотрит на меня.
— Мисс Стивенс, я пони…
— Что мне теперь делать? — выпаливаю я, заставая врасплох нас обоих.
Я замечаю, как его хмурый взгляд становится еще глубже, но в глазах появляется что-то новое. То, что мне совсем не нравится. Что-то очень похожее на жалость.
— Простите. Я… не знаю, зачем я вообще это спросила.
Я хватаю бутылку и сумку, чувствуя, как щеки заливает жар. Не могу поверить, что только что сказала это ему.
Я не назвала бы себя сверхзакрытым человеком, но и изливать душу незнакомцам — тоже не про меня. Или почти незнакомцам.
— Мисс Стивенс.
Наши взгляды встречаются, но я уже на ногах и садиться обратно не собираюсь.
— Простите. Я все поняла, эм, из того, что вы сказали. Восемнадцать месяцев. Я не буду нагружать лодыжку без необходимости. Спасибо. Увидимся завтра, доктор Симмонс.
— Наш сеанс еще не…
— Простите, мне правда нужно идти. Увидимся завтра.
Потом, когда у меня будет официальное разрешение поплакать в душе, я подумаю о том, как смотреть ему в глаза на следующем сеансе. А сейчас мне нужно убраться отсюда, если я хочу продолжать дышать.
Я не смогу танцевать профессионально восемнадцать месяцев. А может, и никогда, если он считает, что лодыжка останется уязвимой.
Холодный утренний воздух ласкает лицо, когда я выхожу из клиники, и я жду, когда накроет боль. Раздражение. Тревога. Вина. Но ничего не происходит.
В груди пустота, и я чувствую…
Ничего.
Глава 11
Мэдди
Есть крошечный шанс, что я окончательно поехала крышей. Совсем крошечный. Потому что кто вообще вылетает с приема у врача так, как я сегодня утром? Кто может быть настолько откровенно невежливым?
Фу. Я стону, оттирая кастрюлю, пока локоть не начинает вопить от боли. Эта дурацкая жирная пленка не отходит, и мне осталось две секунды до слез.
Ну вот тебе и оптимизм, да. В свое оправдание скажу, что утро у меня выдалось отвратительное, так что, думаю, я имею право немного себя пожалеть.
Тяжелая, мясистая рука обхватывает меня за плечи и забирает кастрюлю.
— Так ты себе плечо вывихнешь, — поддразнивает меня Мэтт, наш повар, одновременно отбирая губку и заканчивая работу за меня.
Я глубоко выдыхаю и поудобнее устраиваюсь на табурете, который Моника дала мне раньше. Спина ноет так, что хоть вой, но я не жалуюсь. Моей зарплаты хватит на продукты, и даже если за деньгами на аренду все равно придется обращаться к Сэмми, я хотя бы внесу свою лепту. Пока это все, что я могу.
Этого мало, и ты это знаешь.
Нет. Нет. Все нормально. Я на работе, и со мной все в порядке.
— Вот, — Мэтт мягко улыбается, протягивая мне губку и чистую кастрюлю, готовую снова пойти в дело. — Что тебя так гложет сегодня? Выглядишь так, будто сейчас мне руку откусишь.
Я неловко улыбаюсь. Мэтт работает здесь поваром уже десять лет, и он очаровательный человек. Хотя по первому впечатлению так и не скажешь — здоровый, как кирпичная стена, с хмурым выражением лица, вполне способным соперничать с доктором Угрюмым. Мы используем его пугающий вид себе на пользу, когда пьяных мужиков нужно выставить за дверь.