Шрифт:
— Господин, — дрожащим голосом сказал он. — Я сдаюсь.
— Кому?
— Тебе! То есть вам! Я ничего не сделал! Я токмо стоял!
— С вилами.
— Так заставили! Прохор заставил! Он всех заставлял!
Я подошёл ближе и мужик попятился.
— Не подходи! Я сдаюсь! По закону сдавшихся убивать нельзя!
— Ты дворянин?
— Нет.
— Солдат?
— Нет.
— Война у нас идёт?
— Нет, но…
— Значит, закон о пленных к тебе не относится.
Он завизжал и бросился к вилам.
Зря.
Я ударил ногой по древку. Вилы перевернулись и остриём вошли ему под челюсть.
Восьмой.
На дороге стало тихо.
Только Зорька испуганно фыркала и пыталась пятиться вместе с телегой. Корзины скрипели. Где-то в кустах осыпалась потревоженная листва. Я стоял посреди дороги и тяжело дышал. Не от усталости. Тело выдержало бой без проблем. Просто запах крови, хруст костей и резкий выброс адреналина вернули меня в прошлую жизнь.
На мгновение. Но мгновение прошло. Я снова был Алексей Демидов.
Граф. Маг.
— Алексей, — тихо позвала Аня.
Я повернулся.
Она уже спрыгнула с телеги. Лена стояла рядом с ней. Обе смотрели на меня.
Не испуганно и это радовало. Скорее ошарашенно.
— Ты ранен? — спросила Лена.
Я осмотрел себя.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
— Их было восемь, — сказала она.
— Я умею считать.
Аня подошла ближе и взяла меня за руку.
— Можно было оставить хотя бы одного живого, — сказала она.
— Можно было б, — я кивнул.
— Почему не оставил?
— А смысл? Они предложили то, что предложили. За все есть своя цена.
Аня посмотрела мне в глаза и медленно кивнула.
Она поняла. Лена тоже.
Фома застонал. Вот ведь. Совсем про него забыл.
Мужичок лежал возле телеги, держась за разбитый нос. Кровь текла по бороде и капала на рубаху.
Я помог ему сесть.
— Живой?
— Вроде, — прохрипел он. — Ты… ты кто такой?
— Алексей.
— Это я помню, — Фома вытер кровь рукавом. — Я спрашиваю, кто ты такой вообще?!
— Писарь.
Он посмотрел на восемь трупов вокруг.
— Ага. Писарь. А я император.
— Не похож.
Фома неожиданно захохотал и сразу схватился за нос и застонал.
— Больно?
— А то! Этот жирный мне чуть морду внутрь не вогнал.
— Дайте посмотреть, — сказала Аня.
Она присела перед мужичком и осторожно ощупала нос.
— Не сломан. Только кровь.
— Слава древним. Жёнка и так говорит, что рожа у меня неказистая. Ежели б ещё нос…
Я оторвал от одежды одного из разбойников относительно чистую полосу ткани. Аня намочила её молоком.
— Э-э! — возмутился Фома. — Молочко-то зачем переводить?!
— Лечить тебя.
— Водой нельзя?
— Воды нет.
— Так в бочонке вода! И под лавкой, во втором кувшине!
Вот ведь. А сразу нельзя было сказать.
Фома сам вытащил из-под лавки второй кувшин, плеснул воды на тряпицу и прижал к носу.
— А с этими чего? — спросил он, кивнув на убитых.
Я равнодушно пожал плечами.
— У обочины сложим.
— А вещи?
Я посмотрел на него. Фома смутился.
— Так это… Я не себе. Старосте сдать. Коли разбойнички из Кривцова, то там наверняка награбленное имеется. Может, кого опознают.
Вот она — деревенская практичность.
Восемь трупов ещё не остыли, а он уже думает, как поставить их на учёт и кому передать имущество. Хотя может он и прав. Оружие и одежда могут помочь опознать других жертв. А за убитых разбойников, возможно, даже награду дадут.
Моя жаба проснулась и внимательно прислушалась.
Награда. Хорошее слово.
— Возьмём их оружие, — решил я. — Тела оставим здесь. В городе сообщим страже.
— Разденут их, — сказал Фома. — Здесь же к утру ничего не останется.
— Ты предлагаешь везти восемь трупов на своей телеге?
Он посмотрел на овощи. Потом на трупы. Потом снова на овощи.
— Не-е-е, — протянул он. — Жёнка потом убьет. Да и на рынке не поймут. Я, значит, капусту продаю, а из-под рогожи мертвец рукой машет.
Картина получалась выразительная.
— Значит, складываем у обочины.
Мы перетащили тела к канаве.
Девушки не остались в стороне. Я пытался возразить, но был послан взглядом. В результате Аня собирала оружие, Лена осматривала разбойников в поисках вещей, которые могли принадлежать жертвам.