Шрифт:
Я смотрела на него. Дождь стучал по крыше. Дворники метались по стеклу.
Я не знаю, кто из нас пошевелился первым. Он протянул руку, или я протянула, или мы оба. Его пальцы коснулись моей щеки, мокрой от дождя или не от дождя, я уже не знала, и я закрыла глаза, и почувствовала, как он наклоняется, как его дыхание касается моих губ, тёплое, частое…
На приборной панели завибрировал его телефон.
Мы оба замерли. Я открыла глаза. На экране светилось: «Аля». И сердечко.
Он убрал руку. Медленно. Как убирают руку от горячей плиты, когда уже обжёгся.
Я открыла дверь и выскочила под дождь.
Я не помню, как перебежала дорогу. Я помню, что ноги попадали в лужи по щиколотку, что кроссовки сразу стали тяжёлыми, как гири, что я не взяла его куртку и дождь колотил меня по голове и по плечам. Я добежала до подъезда Зои Петровны и долго жала на кнопку домофона, и пальцы у меня не попадали, и наконец Зоя Петровна ответила сонным голосом, и дверь запищала, и я ввалилась в подъезд и прислонилась к стене.
Я поднялась к ней на третий этаж. Она открыла в халате, с бигуди, посмотрела на меня, мокрую, с потёкшей тушью, с трясущимися губами, и ничего не сказала. Только втащила меня в квартиру, сунула мне полотенце и свой старый махровый халат, и пошла ставить чайник.
Миша спал на раскладушке в гостиной, обняв одноглазого кота Кутузова, и кот смотрел на меня одним жёлтым глазом и мурлыкал.
Я переоделась в ванной в Зоин халат, который пах «Красной Москвой», и вышла на кухню. Окно Зои Петровны выходило на улицу. Я подошла к нему.
Его машина стояла на том же месте. Под дождём. С включёнными фарами. С работающими дворниками. Напротив его старого дома.
— Давно стоит? — спросила Зоя Петровна, ставя передо мной чашку.
— Не знаю.
— Ну, смотри, сколько простоит.
Я смотрела. Я пила чай с малиной, который Зоя Петровна сварила из прошлогоднего варенья, и смотрела в окно. Дождь лил. Дворники ходили туда-сюда. Фары горели. Он не уезжал.
Он простоял сорок минут. Я засекла. Потом, когда дождь стал стихать, превращаясь из стены в обычный ливень, а потом в морось, фары мигнули, дворники остановились, и машина медленно тронулась и уехала вниз по Ковалихе, к Варварке, и её красные огни растворились в мокрой темноте.
— Ну? — сказала Зоя Петровна.
— Ничего, — сказала я. — Ничего не было.
— Ага, — сказала Зоя Петровна. — Я вижу, как ничего не было. У тебя на лице всё написано, как в меню. Крупными буквами.
Я села на табуретку у её окна, на кухне, которая была ещё меньше моей, и уткнулась лбом в холодное стекло.
— Зоя Петровна. Он на ней женится через восемнадцать дней.
— Знаю.
— А я его…
— Знаю, — сказала Зоя Петровна. — Пей чай.
Я пила чай. Миша спал за стеной с одноглазым котом. Напротив, на четвёртом этаже, в третьем окне слева, погас свет.
Правило организатора номер семнадцать, которое я когда-то придумала для невест, сбегающих из-под венца к бывшим: если тебе хочется вернуться к человеку, который тебя бросил, подожди сорок минут. Обычно за сорок минут проходит.
Я ждала сорок минут. Не прошло.
Глава 12. Пирог с капустой
Глава 12. Пирог с капустой
*До свадьбы 17 дней*
Дом на Белинского стоял на своём месте, как стоят старые дома в центре Нижнего, будто вросли в землю по колено и не собираются никуда уходить, сколько бы вокруг ни строили стеклянных башен. Пятиэтажный, кирпичный, сталинский, с аркой во двор, с лепными венками над окнами третьего этажа и с балконами, на которых сушилось бельё и стояли банки с соленьями. Во дворе росли старые тополя, такие высокие, что их верхушки качались вровень с крышей, и с них уже летел пух, первый в этом году, редкий, ленивый.
Я не была здесь семь лет. Я обходила Белинского стороной, если могла, а если не могла, то проходила мимо арки, не поворачивая головы, как проходят мимо собаки, которая когда-то укусила. Последний раз я сюда приходила за неделю до девичника, на пироги, в воскресенье. Вера Павловна тогда подарила мне серьги, и Макс провожал меня через этот двор до остановки, и у арки поцеловал, и сказал, что через две недели я буду Ветрова и больше не смогу от него никуда деться. Я сказала, что и не собираюсь.
— Мам, тут тополя, — сказал Миша. — Как в нашем дворе. Только больше.
— Тут всё больше, зайчик.
— А почему?
— Потому что старое.
Миша кивнул, как будто это было разумное объяснение, и пошёл через двор к подъезду, разглядывая лепнину над окнами. На скамейке у подъезда сидели две бабушки, и одна из них, в цветастом халате поверх кофты, посмотрела на Мишу, потом на меня, потом снова на Мишу, и открыла рот, и закрыла.
— Здравствуйте, — сказал ей Миша.
— Здравствуй, деточка, — сказала бабушка медленно. — Ты к кому это?