Шрифт:
— Видеограф, — сказала я. — Вовка. Женат двенадцать лет, трое детей, тёща живёт с ними. Доволен?
— Мне всё равно, — сказал он.
Мы проехали ещё километров десять, прежде чем я заметила, что сижу, отвернувшись к окну, и улыбаюсь. Я разозлилась на себя так, что прикусила губу до крови.
— Мама сказала, ты у неё была, — сказал Макс, когда мы проехали Кантаурово.
— Была. Рассадку обсуждали.
— С мальчиком.
— С Мишей. Она пригласила.
Он помолчал.
— Она потом весь вечер была какая-то не такая. Тихая. Я заехал вечером, а она сидит на кухне и смотрит в альбом. Я спросил, что случилось. Она сказала: ничего, Максимушка, старость.
Я ничего не ответила. Я подумала о салфетке в кармане фартука и снова не поняла, почему о ней думаю.
— Почему полярник? — спросил Макс.
— Что?
— Почему ты ему сказала, что отец полярник? Можно было космонавт. Или военный. Или моряк дальнего плавания. Почему именно полярник?
Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, и лицо у него было спокойное, только пальцы на руле чуть-чуть постукивали, как будто он про себя отбивал какой-то ритм.
— Потому что далеко и без связи, — сказала я. — Удобно. Космонавты звонят с МКС, их по телевизору показывают. Военные приезжают в отпуск. Моряки присылают фотографии из портов. А полярник на льдине. Ни интернета, ни телефона. Ничего не надо объяснять.
— Удобно, — повторил он.
— Да. Мне было удобно, Макс. Ему было три года. Он спросил, где папа. Мне надо было что-то сказать. Я сказала первое, что пришло в голову, а потом уже нельзя было переделать.
— А правду ты не пробовала? — Он не повернулся ко мне. — Например: папа нас не захотел. Это было бы честно, нет?
Я смотрела на него и не верила, что он это сказал. Что он сказал это сам, своим голосом, с этим своим спокойным лицом, глядя на дорогу.
— Честно? Ты хочешь, чтобы я сказала трёхлетнему ребёнку, что его отец сказал: «это твоя проблема»? Это было бы честно, да?
Тогда он повернулся. Резко, на секунду отведя глаза от дороги, и машина чуть вильнула, и он тут же её выровнял.
— Я этого не говорил.
— Ты это передал через Алину.
— Я ничего не передавал через Алину.
— Значит, она соврала? — Я засмеялась, и смех вышел злой, некрасивый. — Значит, она пришла ко мне и сказала, что ты это сказал, а ты не говорил? Зачем ей это, Макс? Она мне подруга была. Она меня утешала. Она со мной ночами сидела, когда я ревела.
Он молчал. Долго. Мы проехали указатель «Чкаловск 30», потом какую-то деревню с церковью, белой, свежепобеленной, с синими куполами. Потом он сказал, тихо, не мне, а куда-то вперёд, в лобовое стекло:
— Я ей в июле сказал: передай, чтобы она мне больше не писала. Всё. Больше ничего.
— А я ей сказала: поговори с ним. Скажи, что я беременна. Что я не прошу ничего, ни денег, ничего. Просто чтобы он знал. И она вернулась и сказала…
— Я знал, — перебил он. — Я знал, что ты беременна. Она мне сказала раньше. До твоего письма.
— И что ты ей ответил?
— Ничего. — Он сжал руль. — Мне нечего было ей отвечать.
Я хотела спросить: почему? Почему тебе было нечего ответить, когда тебе сказали, что я беременна твоим ребёнком? Но мы въехали в Городец, и навигатор сказал женским голосом «через двести метров поверните направо», и Макс повернул направо, и мы остановились у деревянного дома с резными наличниками, выкрашенными в зелёный, где на заборе висела табличка: «Мастерская печатного пряника. П. И. Кокорин».
Пётр Ильич оказался высоким, сухим стариком с белой бородой до середины груди, в холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в очках с толстыми стёклами. Он встретил нас на крыльце, пожал руку Максу, посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Невеста? Красивая». Я сказала, что я не невеста, я организатор. Он сказал: «А, ну всё равно красивая», и повёл нас в мастерскую.
Мастерская была в пристройке за домом, и там пахло мёдом, корицей, имбирём и деревом так густо, что кружилась голова. На стенах висели пряничные доски, сотни досок, старые, тёмные, отполированные руками, с вырезанными узорами: птицы, кони, цветы, буквы, двуглавые орлы, пароходы. На длинном столе лежали пряники, десятки, разной формы и величины, ещё тёплые, с глазурью и без.
Пётр Ильич давал нам пробовать. Он ломал пряники своими длинными узловатыми пальцами и протягивал половинки, мне и Максу, и рассказывал: этот на медовом тесте, этот на патоке, этот с мятой, этот по рецепту девятнадцатого века, из книги, которую он нашёл на чердаке у тётки. Он говорил долго, окая, с удовольствием, и я слушала и записывала, и выбирала, и Макс стоял рядом и тоже пробовал, молча, и иногда наши пальцы оказывались рядом над одним и тем же пряником, и мы одновременно убирали руки.
Мы выбрали медовый, с глазурью цвета слоновой кости. Пётр Ильич показал доску для надписей, буквы в рамке из виноградной лозы. Я отдала ему список гостей. Он прочитал его до конца, медленно, водя пальцем, и сказал: «Сто пятьдесят. Ну, успею. Если Бог даст».
Потом Макс выбирал ларец для мамы. Он перебрал все, что были, штук двадцать, крутил в руках, открывал и закрывал крышки, проверял петли, как проверяют конструкцию. Выбрал простой, небольшой, тёмного дерева, с росписью на крышке: синие и красные цветы, а посередине птица, жар-птица с длинным хвостом.