Шрифт:
Тринадцать дней назад я думала, что самое страшное в этой свадьбе это то, что мне придётся застёгивать пуговицы на платье бывшей подруги для бывшего жениха.
Теперь я думала о салфетке в кармане фартука. И не понимала, почему думаю именно о ней.
Глава 13. Городец
Глава 13. Городец
*До свадьбы 15 дней*
Пряники придумала Алина. Не сами пряники, конечно, их придумали в Городце лет триста назад, а идею: чтобы каждый гость на свадьбе нашёл на своей тарелке печатный городецкий пряник со своим именем, вырезанным на доске. Сто пятьдесят пряников, сто пятьдесят имён. И ещё один, большой, на подносе, с надписью «Максим и Алина» и датой, для молодых. Идея была хорошая. Я сама когда-то хотела так сделать, и тоже не для себя, а для одной клиентки, которая в итоге выбрала макаруны.
Пряничных мастеров в Городце было несколько, но Алина выбрала одного, Петра Ильича Кокорина, у которого были заказы от администрации области и от каких-то московских музеев. Пётр Ильич фотографии образцов не присылал принципиально. Он говорил в трубку медленно, окая, как говорят в Городце: «Пряник, милая, надо в руках подержать. Понюхать. Разломить. По фотографии только дураки пряники выбирают». И ещё у него можно было заказать резной ларец, ручной работы, с городецкой росписью, в подарок Вере Павловне от молодых. Это тоже была Алинина идея. Ларец надо было выбрать на месте, из готовых, потому что на новый у Петра Ильича ушёл бы месяц.
Мы договорились, что в пятницу шестого Алина и я поедем в Городец вместе. Утром, на Алининой машине, туда два часа, там час-полтора у мастера, к вечеру обратно.
В пятницу в семь утра Алина позвонила.
— Кать, катастрофа. Меня на смену вызвали, у нас администратор заболела, а сегодня приём у главврача, никто не может, только я. Я не могу отказаться, меня уволят. — Голос у неё был расстроенный и торопливый. — Но я Макса уговорила. У него в Заволжье объект, это через реку от Городца, пять минут. Он всё равно туда сегодня собирался. Он тебя заберёт в девять от агентства, вы съездите к Петру Ильичу, ты всё выберешь, ты же лучше меня в этом понимаешь, а он ларец посмотрит, ему ж маме дарить. Ладно? Ты не против?
Я была против. Я была против так, что у меня свело живот, и я стояла на кухне с телефоном возле уха и смотрела на Мишу, который ел кашу и одновременно рисовал в блокноте моржа.
— Аль, может, перенесём? На понедельник?
— Нельзя на понедельник, Пётр Ильич сказал, в понедельник уезжает на ярмарку в Москву, на две недели. А пряники ему печь десять дней. Либо сегодня, либо никогда. — Она помолчала. — Кать, ну правда. Вы взрослые люди. Съездите, туда и обратно. Он же не кусается.
Я подумала, что ей, наверное, совсем не хочется отправлять своего жениха на целый день вдвоём со мной. Что любая нормальная невеста скорее отменила бы пряники, чем сделала это. И что она это делает. Зачем? Затем, что у неё правда смена и Пётр Ильич правда уезжает? Или затем, что она хочет что-то проверить?
— Ладно, — сказала я.
Мишу я отвела в летнюю группу и договорилась с Зоей Петровной, что она заберёт его в час и посидит с ним в агентстве до моего возвращения. Зоя Петровна, услышав, с кем я еду, ничего не сказала. Она только посмотрела на меня поверх очков, долго, и сказала: «Зонт возьми. Обещали грозу». Я посмотрела прогноз. Прогноз обещал солнце и плюс двадцать восемь. Я не взяла зонт.
Макс приехал без пяти девять. Большая чёрная машина, та самая, с тонированными стёклами, остановилась у нашего крыльца, и он не стал выходить, только опустил стекло со стороны пассажира и сказал:
— Садись.
Я села. В машине было прохладно от кондиционера и пахло кожей и чем-то древесным, его одеколоном, другим, не тем, которым он пользовался семь лет назад. На заднем сиденье лежала каска, белая, строительная, и папка с чертежами. На приборной панели был прикреплён телефон, на экране навигатор показывал маршрут: Нижний Новгород, Городец, сто два километра, час пятьдесят восемь минут.
Мы ехали молча до самого Сормова. Он вёл машину так, как вёл всегда, спокойно и точно, одной рукой, вторую положив на колено, и не превышал скорость ни на километр, даже на пустых участках. Я смотрела в окно. За окном было Сормово, заводские трубы, панельки, торговые центры, потом мост через Волгу у Борской, потом снова панельки, потом дорога пошла вдоль реки, и справа замелькали деревни, сосны, поля, и где-то за ними, за деревьями, иногда вспыхивала Волга, широкая, синяя, с баржами.
— Кто это был? — спросил Макс вдруг, не отрывая глаз от дороги. — На прошлой неделе, в четверг. У твоего агентства. На ступеньках. С кофе.
Я не сразу поняла, о чём он. Потом поняла. В тот четверг утром ко мне забегал Вовка Гурьев, видеограф, занёс флешку с чужой свадьбы и стаканчик латте, потому что знал, что Борис в ремонте. И чмокнул меня в щёку на прощание, как делал всегда. Вовка чмокал всех, даже Ларису из «Откоса», даже Зою Петровну, которая за это грозилась его убить.
— А тебе-то что? — сказала я.
— Ничего. Просто спросил.
— Ты же никогда не спрашиваешь.
Он промолчал. Только пальцы на руле сжались, и костяшки побелели.