Я взял со столика у кровати маленький нож, которым лекарь, видимо, резал бинты, и провёл лезвием по своей левой ладони, наискось, не глубоко, но так, чтобы кровь сразу пошла. Потом приподнял безвольную руку Феликса и сделал точно такой же надрез на его ладони. Брат даже не дрогнул — он сейчас был не здесь, его сознание плавало где-то очень далеко.

Затем я отложил нож, прижал свою ладонь к его, плотно, кровь к крови, и переплёл наши пальцы так, чтобы рука не съехала, что бы дальше ни происходило.

В то же мгновение я почувствовал, как наши каналы зацепились друг за друга через эту точку контакта. Будто кто-то соединил две водопроводные трубы напрямую, без переходников, и теперь любая вода из одной трубы пойдёт в другую без преград. Через нашу общую родовую кровь связь установилась мгновенно и сама собой, без всяких ритуалов. Огонь Морнов узнавал Огонь Морнов.

«Хорошо, господин Морн, — голос Себастьяна теперь шёл ровно, сосредоточенно. — Теперь зеркало. Держите картинку чётко. Не отпускайте ни на секунду, иначе я не смогу вам подсказывать. И главное — что бы вы ни почувствовали, не закрывайтесь от меня. Без меня вы там действительно заблудитесь».

Я закрыл глаза и сосредоточился. Картинка пришла сразу, плотная, как живая, и я обхватил её сознанием так крепко, как только мог. Каналы Феликса горели у меня перед внутренним взором сетью раскалённых нитей, ядро гудело перегретым котлом, и в самой узкой точке, ровно под моим безымянным пальцем, дрожала тонкая стенка, готовая лопнуть в любую секунду.

Я держал.

«Теперь Оценка. Точка прорыва там, где у вас сейчас под безымянным пальцем».

Я навёл дар на эту точку и зафиксировал её. Всё остальное в комнате перестало для меня существовать. Не было шипящего жара под ладонью, не было запаха горящей ткани, не было собственного тяжёлого дыхания. Была только эта точка и я.

«Теперь огонь — по капле. Не наружу. Прямо по каналу».

Я выдохнул и пустил.

Не знаю, как описать, что я сделал в эту секунду. Это было не как кидать огненный шар, не как греть ладонь, и совсем не как сегодня утром, когда я просто пробуждал в себе пламя. Сейчас я не выпускал свой огонь во внешний мир. Я разворачивал его внутрь, заставлял идти по моему собственному магическому каналу обратно, к ладони, к точке контакта с Феликсом. Через нашу общую кровь, через сжатые ладони, мой огонь должен был перетечь в его канал и пойти по нему уже изнутри.

И я на полсекунды сбился, потому что мой огонь, оказывается, узнал брата раньше меня. Пошёл к нему сам, без моего понукания, узкой струйкой по моему каналу в его канал.

И спустя несколько мгновений они встретились.

Два потока, мой и его, сошлись в самом узком месте магистрали и ткнулись друг в друга. Я почувствовал это так, будто мне в ладонь упёрся изнутри раскалённый прут. Через зеркало Себастьяна я увидел, как мой огонь обтекает огонь Феликса по краю, поднимается над ним и накрывает сверху, плотно, без зазора. Тот самый встречный пал, о котором я думал минуту назад, только в миниатюре, внутри одного-единственного канала. Большому пожару нечем гореть, когда сверху накрывает свой, управляемый, и он начинает задыхаться. На это и был мой расчёт.

Феликс под рукой выгнулся.

«Держите. Не отпускайте. Прижимайте!».

Я прижимал.

Ладонь жгло так, что я чувствовал каждую линию своего узора Оценки на ней, как будто кто-то невидимый снова и снова обводил их раскалённой иголкой. Кожа в местах, где узор шёл гуще, начала темнеть и пузыриться, и я понимал, что после этой ночи у меня там останутся ожоги, которые будут заживать неделями. Если вообще когда-нибудь заживут.

Под нашими сжатыми ладонями шипело. Кровь в порезах не сворачивалась — она кипела, испарялась, и тонкие струйки пара выбивались между пальцами. Мокрая рубаха Феликса прожигалась, кожа под ней сначала покраснела, а потом пошла волдырями, и от ткани, прилипшей к этим волдырям, потянулся горелый запах.

Из моего носа потекла кровь, и я почувствовал, как капли падают мне на запястье и сразу же превращаются в пар на горячей коже. В правом ухе противно зазвенело, видимо от лопнувшего сосуда. Я провёл языком по зубам и почувствовал во рту медный вкус. Дёсны тоже пошли. Замечательно.

Но отвлекаться было нельзя.

«Ещё. Плотнее. Закрывайте».

Я закрывал.

Сколько это шло — не помню. Минуту, две, может, и того меньше. Время в такие моменты становится странным. Помню, как Себастьян рядом со мной начал заваливаться на бок, и я понял, что отдача через нашу связь идёт и ему, что он держит её на себе, чтобы мне досталось меньше. Помню, как у меня в какой-то момент подломилось колено, и я опёрся свободной рукой о край кровати, и эта рука сразу испачкалась кровью из моего носа. Я не сразу сообразил, что кровь залила всю одежду.

А потом стало тише.

Огонь под моей ладонью перестал рваться вверх. Опал. Отступил вниз, в собственный канал Феликса, в его ядро, и там собрался в плотный комок, и затих. Алый узор на правом предплечье, который ещё минуту назад полз к плечу, начал гаснуть от верхней ветки к нижней. Линии бледнели, истончались, уходили под кожу. На тыльной стороне кисти у Феликса остался только корень. Тёмно-багровый, тусклый, размером чуть больше монеты.

Я ещё несколько секунд держал его ладонь и не отпускал. Жар под ней постепенно сходил. Дыхание Феликса выравнивалось. Я почувствовал, как у меня самого в груди отпускает то напряжение, которое держало меня всё это время, и впервые за последние минут пять позволил себе нормально вдохнуть.