Его пальцы сильно сжали мои волосы, и небольшое покалывание прошлось по затылку. Сделав шаг в сторону, он уселся вальяжно на тахту, вынуждая меня перед ним пасть на колени.

— Я жду! Умоляй! — Таяз откинул мою голову назад, нависая надо мной.

— Я молюсь лишь богам! — тихо прошептала я, внутренне тревожась о том, что будет дальше.

— Гордая, смелая, сильная духом? Что ж, таких ломают медленно, наслаждаясь каждой трещиной в душе. Растянуть удовольствие будет даже лучше, ведь я никуда не спешу.

Таяз наклонился и начал целовать меня. Как безупречный захватчик, он завладел моими губами. Грубо сминая кожу, — хотя на нежность я и не рассчитывала. Это был первый раз, когда мужчина касался меня, трогал, целовал. И оттого я только сильнее сконцентрировалась, чтобы не заплакать. Притупив все чувства, внутренне себе шептала: “Это просто прикосновения, нежеланные касания чужих губ. Нужно быть сильной, волю в кулак, Миналь”.

Крутила в голове воспоминания о родных: я обязана держаться ради них. Чтобы он не тронул их, не прикоснулся к Лейле.

Немного томные ощущения отозвались на шее. Царь, кусая меня, шептал:

— Миналь, твоим телом я буду распоряжаться как мне заблагорассудится. Разве не хочется тебе от этого плакать?

Мужчина продолжал вторить, зубами впиваясь сильнее в мою кожу. Возможно, мечтая, что это приносит мне невыносимую боль, но это было не так. С детства мое тело по-иному отзывалось на раны и травмы; царь, конечно, об этом не знал. А говорить сама ему явно не собиралась.

— Я не доставлю вам такой радости: ни одна слеза не скатится с моих глаз, и с уст не будут звучать молитвы!

Я тяжело сглотнула. Волосы натянулись сильнее, и, наверное, я должна была сейчас кричать…

— В тебе еще теплится сила, ты ещё не познала отчаянья. Ничего, сахар на дне, Миналь. А дорогу ко дну моей мести я проложу через твои страдания. Буду истязать тебя, подобно тому, как это сделал твой брат. И теперь ты будешь каждый день жить в страхе, думая, что сегодняшняя ночь принесет эту боль, а последующая — новую. — Таяз вновь наслаждался собственными мыслями.

Рука повелителя оттянула ворот платья, оголяя плечо, и тут я задрожала. Царь довольно захохотал, сжимая мое плечо. — Даже прекрасную розу колышет ветерок. Теперь твоя жизнь будет полна дрожи, боли и слез…

Я молчала. Собравшийся в горле ком не позволял издать и звука. А его игра продолжалась еще какое-то время: под его зубами сминалась моя кожа, на ней Таяз языком оставлял влажные дорожки. Внутри завязывались горькие узлы, затягиваясь туже.

— Повелитель, прибыл гонец из Зирии с посланием! — по ту сторону двери раздался голос стражника.

— Даже сейчас твоя родина спешит тебе на помощь? Как бы не так… — Царь потянулся к платью, требуя поведать содержимое. Ткань затрещала, и я опять дрожала. Разорванная одежда, оголив верх, оставила меня в одном белье. Стыд и страх отлили жаром на щеках, когда его глаза и пальцы пустились по моему телу, сжимая каждую его часть. Вновь натянулись волосы, он заставил меня приподняться. Прильнув к моему телу, белье исчезло, а зубы опять мучили моё тело.

— Мой царь, недобрые вести! В Зирии начались беспорядки, оставшаяся там часть воинов не справляется!

В этот момент мужчина сильнее укусил мою грудь, и я закусила губу, чтобы плач и крик не вырвался из меня. А тревога за королевство усилила ужас.

— Народ под стать стойкой принцессе. Ну ничего, подчиню каждого: и их, и тебя! Сегодня твои слезы увидит подушка, а когда я вернусь, их узрею я!

Мне так хотелось что-то ответить, но я от страха не могла открыть и рта. Он толкнул меня, и я упала на ковер, потом тяжелыми шагами покинул комнату. Я лежала, смотря в потолок, до тех пор, пока не стих грохот кареты. Тут в комнату вбежала Наз. Сдерживаемый мною ком вырвался со слезами наружу.

— Ах, принцесса, поднимайтесь. — В глазах Наз тоже виднелись слезы, и голос жалобно звучал.

Разорванную ткань я пыталась вновь соединить, но она не сшивалась. Как и моя душа, разошлась. Я столько лет думала об этом дне, ведь знала, что он непременно наступит.

— Уходи, Наз! — я приказала ей горьким тоном и прошла в спальню.

Наз ушла, а я стояла перед зеркалом; слезы текли проливным дождем, падая на ковер. Смотрясь в свое отражение, рассматривала тёмно-красные следы на своем теле. Смотрящими друг на друга полумесяцами, отпечатки от зубов Таяза остались временным клеймом. Вся шея была в них. Я дотронулась и начала вести подсчет касаниями. Ключицы, грудь, подбородок — тут везде стояла печать Таяза, повелителя тумана.

“Моя сестра взывала к благородству вашего сына, а он ее избивал. Он не сжалился, даже когда она лила горькие слёзы”. Строчки вновь всплыли, убеждая меня в том, что Таяз сломает меня. “Ее тело мы не смогли, как подобает нашим традициям, предать омовению. Было изрезано настолько, что пришлось обмотать и скрепить его тканью. Я так и предал ее земле, в кровавом платье”.

— А-а-а… — Я, рыдая, упала на пол, сжимая свои плечи, обнимала себя, жалела, утешала. Потом начала рукавами платья вытирать его касания. Кожа немного жгла, когда сильно натирались места его укусов. Спасения не будет, я поняла это в тот день, когда прочла письмо.