Шрифт:
Это так напоминает поведение нормального ребенка-пса, что твой отец поднимает восторженный взгляд.
– Эй, малышка, давай-ка не пререкайся, – говорит он. – Дети должны слушаться родителей.
В воскресенье мы отправляемся в церковь. На самом деле я туда не хочу. Хочется в кои-то веки выиграть в споре. Утром твой отец с радостью соглашается подвезти нас, потому что ты постоянно повторяешь: «Я люблю тебя, папа». Он весь светится отцовским счастьем. Я же по дороге размышляю о назначении своей жизни. Думаю о том, что каждое наше слово и каждая мысль с самого рождения внушаются нам каким-то особым устройством, моделирующим человеческую речь, с которым мы все рождаемся. Что, если всеобщая уверенность в том, что мы думаем оригинальные мысли, – это не более чем счастливое заблуждение? Я размышляю, не запрограммированы ли мы с рождения на определенное поведение и на определенные слова. Может быть, твой отец прав и синтетический интеллект – это именно то, что тебе нужно для жизни. Ты сидишь у меня на коленях и бесперебойно болтаешь: «Вот корова. Я люблю бананы! Дам-дам-брр». Ты не любишь бананы. Бананы тебе отвратительны. Что, если вся жизнь – это сплошное отдаление от собственного «я»? Что, если школа и сигналы общества выковывают новых, более удобных нас? Могу ли я доверять мысли, которая сейчас пришла мне в голову? Моя ли это мысль? Я начинаю учащенно дышать. Пытаюсь успокоиться, напевая вторую часть «Немецкого реквиема» Брамса, ту, в которой хор провозглашает: «Denn alles Fleisch, es ist wie Gras» [5] . Мое дыхание замедляется и становится глубже по мере того, как музыка волнами заплывает ко мне в сердце, и я восстанавливаю равновесие.
5
[5] «Ибо всякая плоть – как трава» (нем., Первое послание Петра 1:24).
Твой отец останавливается у обочины, ждет, пока мы выйдем, и уезжает.
Возможно, прихожанки вспомнят, как ты пыталась выклевать глаз женщине в синем костюме в прошлое посещение, и забросают нас камнями. А может быть, я неправильно восприняла случившееся в тот день. Возможно, после долгих молитв и размышлений та женщина в синем костюме решила даровать тебе прощение, как учил ее Иисус Христос. Возможно, она все это время ждала нашего возвращения, чтобы лично сказать нам, что она простила наши прегрешения.
Той женщины в синем костюме нигде не видно. Я расстроена, что зря потратила на нее столько размышлений.
К нам навстречу выходит безымянный зазывала.
– Добро пожаловать, добро пожаловать, – говорит он.
– Я люблю папочку, – говоришь ты. – Мой папа очень красивый.
– Какая у вас славная девчушка, – отзывается зазывала. – Любит своего папу.
Через высокие дубовые двери он проводит нас в церковь и усаживает в первом ряду. Ты по-прежнему самый необычный ребенок из всех присутствующих, идешь с огромным отрывом, а окошко за алтарем все так же украшено стандартным современным изображением воскресшего Христа с голубкой в руке. Гигантская купель перед алтарем тоже ничуть не изменилась – в ней свободно может поместиться взрослый человек. В такой купели можно утонуть. Люди заполняют помещение церкви. Играет орган. Вступает хор. Из секретной дверцы появляется тот же самый пастор. Бла-бла. За каждой репликой пастора следует ответ. Кто-то плачет, кто-то скрежещет зубами. «Примите, ешьте, это Тело Мое», – говорит пастор, и сердце начинает стучать учащенно в моей груди, стоит мне ощутить в тебе напряжение от этих грубых, но уже знакомых слов. Ты выдаешь свою истинную суть, совенок. Несмотря на дерьмовое устройство, засунутое тебе в голову с согласия отца, хищные инстинкты никуда не делись.
Наступает момент поднести тебя к алтарю для благословения.
Пастор производит миропомазание.
Вдруг он замирает.
Что-то не так.
Пастор наклоняется к тебе и заглядывает прямо в глаза.
– Ребенок не в себе, – поучающим тоном провозглашает пастор. – Нечто препятствует проявлению ее духа. Некое зло.
Он поворачивается к своей пастве и громким голосом произносит:
– Помолимся, братья и сестры, за вскрытие правды! Помолимся за то, чтобы дух этого ребенка вернулся в тело ее! Ибо ею завладел дьявол!
Ты сидишь у него на руках. Ты смотришь на него в изумлении.
– Есть в этом ребенке нечто чуждое, нечто холодное! Я чувствую это в душе его! – кричит пастор.
– Оно в голове, – говорю я.
– Изыди, дьявол, изыди! – произносит пастор.
– Изыди, дьявол! – кричат верующие.
Я чувствую, как из меня тонкими зелеными побегами прорастает надежда, и я выкрикиваю вместе со всеми: «Изыди, дьявол, изыди!» Вдруг без предупреждения пастор погружает тебя в воды купели (неужели без этого и правда не обойтись?). Он несколько секунд удерживает тебя под водой, а потом еще несколько секунд. Я пытаюсь спасти тебя от утопления, но пастор отодвигает меня свободной рукой. Честно говоря, ты не очень-то борешься. По всей видимости, ты даже счастлива. Я гоню прочь все сомнения. Я молюсь и кричу с остальными прихожанами, потому что так же, как они, желаю изгнать из тебя дьявола. Я хочу, чтобы ты снова стала ребенком, который нуждается во мне. Хочу верить.
Пастор вынимает тебя из купели.
Несколько секунд я смотрю на тебя и узнаю. На эти несколько секунд ты почти полностью становишься собой. Я вижу по глазам, совенок. Какое чудо. Передо мной ты. Ты снова стала собой. Ты моя судьба, моя насущная потребность. Ты мое пристанище, когда я ощущаю себя потерянной, и если я потеряю тебя, то погибну. Фантастичны твои взлеты и падения, и я счастлива, что имею возможность их наблюдать.
Твой взгляд мертвеет.
Ты начинаешь плакать по-новому, по-собачьи.
Я снова тебя теряю.
– Ну же, ну, – говорит пастор. – Я слышу тебя, малышка.
Он гладит тебя по спине, пока ты не отрыгиваешь прямо ему на плечо.
– Помолимся, – говорит пастор, и служба продолжается.
Я так расстроена.
Когда твой отец приезжает за нами, а ты вся мокрая и пахнешь рвотой, он говорит: «Господь всемогущий, что эти говнюки с ней сотворили?» Он берет тебя на руки, и ты не сопротивляешься.
– Я люблю тебя, Шарлотта, – шепчет он в твое маленькое лохматое ушко. – Теперь ты в безопасности, моя милая. Теперь я о тебе позабочусь.
Как тебе хорошо известно, совенок, с тех пор как ты родилась, твой отец ни разу не брал нас с собой на Ежегодное Летнее Барбекю, а также на Застолье по случаю Дня благодарения, несмотря на то, что я каждый год умоляла его принять тебя в семью, стоять за тебя горой, любить тебя как свою родную дочь и возить на эти семейные сходки. Меня безмерно раздражало, что твой отец каждый год настаивал на том, что поедет один, оставляя нас дома как изгоев, как будто ты не прекрасное дитя, а какая-то досадная ошибка, существо с поломкой.