Шрифт:
Но теперь, когда у тебя есть синтетический интеллект, его отношение к тебе кардинально изменилось. Теперь ему кажется, что ты готова стать членом его семьи. Он всем хочет тебя показать и похвастаться. Теперь, когда ты научилась произносить несколько собачьих слов, твой отец может закрыть глаза на твою вопиющую совиную природу. Теперь, когда ты говоришь: «Я люблю тебя, папочка!» – в нем зарождается надежда, что твои бабушка с дедушкой, а также тети и дяди примут тебя, что твои двоюродные братья возьмут тебя с собой играть. И ничего, что ты никогда не вырастешь и навсегда останешься не крупнее пакета для покупок. Ничего, что ты ковыляешь и ползаешь. Ничего, что ты по-прежнему время от времени пытаешься выклевать глаз своему отцу. Для него это сущие пустяки, ведь теперь ты можешь сказать ему: «Я люблю тебя, папа!»
Я чувствую внутри себя сопротивление.
Слышу свой собственный голос, который говорит:
– Нет, ты не возьмешь ее с собой. Я тебе не позволю.
– Да ладно! Ты серьезно? – отвечает твой отец. – Ты каждый год просила меня взять ее с собой, а теперь хочешь оставить ее дома?
– Все так. С чего это ты захотел отвезти ее туда сейчас, а раньше считал недостаточно хорошей, чтобы представить семье?
– Да что с тобой такое? – говорит твой отец. – Я правда не понимаю, какого черта с тобой творится? Ты с ума, что ли, сошла? Я хочу взять ее с собой, потому что боюсь теперь оставлять с тобой наедине! Ты что, не понимаешь? Что ты ей говоришь! Что с ней делаешь! Поверить невозможно! Мне кажется, ты за месяц ни одной тарелки не помыла! А ванную, по моим подсчетам, ты уже целый год не моешь! В холодильнике тухнет мясо! В ванной воняет дохлыми крысами!
– Замолчи, – говорю я.
– Дохлыми крысами! – кричит он. – Мне до лампочки. Мне уже вообще все равно. Оставайся дома, раз тебе так хочется. А ее я забираю с собой. Может быть, хоть уберешься, пока нас нет. Или примешь душ ради разнообразия. А я отвезу Шарлотту на праздник.
– Тебе этого хочется, так ведь? – говорю я.
– Все, я устал от этого спора, – говорит твой отец. – Ты слетела с катушек. Я везу дочь к своим родителям. Можешь ехать с нами. Или остаться дома. Дело твое.
Вот и свершилось. Наша маленькая семья прямо сейчас едет на Ежегодное Летнее Барбекю. Ты наконец познакомишься со своими двоюродными братьями, тетями и дядями – и они сами сделают выводы. Мы подъезжаем по полукруглой подъездной дорожке к просторному старому дому, в котором твой отец провел детство. Твои кузены плещутся в бассейне в этот летний денек в Калифорнийской долине. Дяди ожидают приезда твоего отца, чтобы, как водится, начать свою полную озлобления партию в волейбол. Свекр и свекровь стоят на крыльце, как высокопоставленные пришельцы. Спасенные свекровью дикие птицы сгрудились на подъездной дорожке. Раньше стая была не такой многочисленной: все время, что мы не виделись, свекровь методично брала под крыло бесхвостых павлинов, диких индюшек с таким количеством картечи в теле, что тяжело ходить. Птицы расступаются, пропуская нашу машину, потом вновь соединяются позади нее и идут за нами стройными рядами. Мы процессия печальных калек. По дороге ты выбралась из новенького, совершенно бесполезного адаптированного кресла и теперь спишь у меня на коленях. Подгузник протекает. Твой отец глушит мотор. Я выхожу из машины, по-прежнему держа тебя на руках. Птицы, которых приютила у себя свекровь, обступают меня и начинают молитвенно клевать мои голые ступни. Свекровь обращается к нам с крыльца снисходительно и учтиво, но при этом вся трясется от распирающих ее чувств. Ее улыбка – демонстрация оскала с целью примирения. Ее муж тоже улыбается, но в его случае улыбка выходит немного рассеянной, и виной тому семантическая деменция. Я воспринимаю улыбку старика-свекра как просьбу о прощении за тот случай в роддоме, когда ты только родилась, а он пытался вырвать тебя у меня из рук. Твой отец легко взбегает на деревянное крыльцо и с громким чмоканьем целует обоих родителей в щеки. Свекровь начинает разговор со своим сыном с рассказа об одном онлайн-исследовании, которым она увлечена в последнее время. Оно касается врожденных патологий. Вскоре она переключается на тему метаболических аномалий и нарушений работы мозга, вызванных сельскохозяйственными пестицидами в питьевой воде, а ведь я еще не успела взойти на первую ступеньку ее крыльца. Выныривая из бессодержательных зарослей ее аргументов, я слышу вкрадчивое рычание и враждебный шепот. Затем я понимаю, что слышу музыку в записи, доносящуюся из дома. Это «Весна священная» Стравинского, но не каноничное симфоническое исполнение, а в четыре руки на фортепиано. Стравинский и Дебюсси любили играть эту версию «Весны священной» на частных приемах, и самые громкие моменты исполняли с таким упоением, что нередко у фортепиано рвались струны. Когда-то я отправила эту пластинку родителям мужа в качестве жеста доброй воли. Скорее всего, сегодня они впервые ее включили, чтобы проявить свое гостеприимство. Несмотря на эту искупительную жертву, я все еще не простила их за возмутительную демонстрацию власти в роддоме в день твоего рождения. Я недостаточно трезво мыслю, чтобы хоть в малейшей степени заботиться о манерах. Я преодолела одиннадцать миль в машине с гадящим совенком на коленях, поэтому мы обе, и я, и моя дочка, выпачканы с головы до ног. Нам нужно привести себя в порядок. У нас задеревенели конечности. Дикие птицы, спасенные свекровью, причитают на лужайке, пересказывая историю своей чахлой жизни. В последнее время я совсем не чувствую, чтобы моя девочка чем-то пахла, но сейчас я достаточно собранна, чтобы заметить мелкие сигналы разочарования моих свекров в Шуэтте и ее подлинной сути. Вероятно, они чувствуют нечто вроде синдрома покупательского раскаяния, что в этом году пригласили нас на Ежегодное Летнее Барбекю. Ни один другой член семьи не вышел из укрытия, чтобы поприветствовать совенка, свою новую родственницу. Твой отец несколько недель подряд обучал тебя фразам «Я люблю тебя, бабушка» и «Я люблю тебя, дедушка». Дохлый номер. Когда мы с тобой проходим мимо них, ты не произносишь ни слова в их адрес. В грош их не ставишь. Я прохожу в дом, не останавливаясь. Я тут не бывала несколько лет, но, к моему изумлению, все в этом доме осталось неизменным. Так бывает, когда дом принадлежит людям старческого возраста. Твои тети сидят кружком в гостиной, пьют алкоголь и вяжут, как обычно, перед тем, как отправиться на кухню резать салаты. Заметив нас, все умолкают. Она, разумеется, тоже здесь. Снова увидеть ее – это как найти в кухонном шкафчике старую чашку, которая напоминает мне о далеком прошлом, когда я еще пила чай. Она смотрит на тебя в ужасе и прижимает к себе своего скучного ребенка.
Вечером, после того как мясо зажарили и съели, когда почти все члены семьи заняты тем, что дремлют и переваривают ужин, наступает момент, когда кто-то из родственников твоего отца все-таки решает проявить к тебе доброе отношение. Этим родственником оказывается твой дедушка с прогрессирующей деменцией, который в последнее время все больше сидит и рассматривает собственные тапочки. Он спросил меня, можно ли ему подержать тебя на руках, Шуэтта. Несмотря на то что иногда его состояние вызывает тревогу, сейчас он производит впечатление вменяемого человека. Свою просьбу он произносит спокойным и грустным голосом, как будто вспоминает все оскорбления, которым подвергался дома в последние годы, и как будто из-за них отождествляет себя с тобой. И хотя я не шибко доверяю его навыкам держания ребенка на руках в этой фазе жизни, никто другой ко мне с подобной просьбой не обращался. Меня переполняет благодарность, и я позволяю ему взять тебя, невзирая на собственные опасения. Да, я делаю это. Мне жаль старика. Его жена предпочитает отворачиваться и не смотреть, когда пища выпадает у него изо рта и повисает на слюнявчике, не то что помогать. Он сам такими темпами скоро превратится в совенка. Но вот мой свекр берет тебя на руки, как настоящий профессионал. Он вырастил шестерых мальчишек, и память тела о том, как он держал всех их на руках столько лет назад, помогает ему держать тебя. «Утю-тю, утю-тю», – говорит он и радуется, когда ты за ним повторяешь. Он ласково гладит тебя по спине и умудряется донести до меня свою мысль поверх твоего нескончаемого собачьего бормотания: «Слишком ты за все переживаешь, мамочка. С твоей дочкой все хорошо. Твоя дочка родилась на свет такой, какой и должна». Мы стоим рядом со спокойной гладью бассейна, у которого происходило столько счастливых семейных встреч. У старика буквально слезы в глазах стоят, потому что, несмотря на сократившуюся кратковременную память, он по-прежнему помнит старые добрые времена, когда его сыновья были подростками и плескались в этом самом бассейне. Это прекрасное место. День клонится к вечеру. Дети-псы давно вышли из бассейна и теперь в доме смотрят мультики. Вода в бассейне успокоилась впервые за целый день. Нас окружает просторный зеленый орошаемый газон, дождеватели в приятном ритме разбрызгивают воду. Птицы вяло чистят клювами перья возле подъездной дорожки и время от времени кричат. Их крики наполняют неподвижный воздух печальным очарованием. Вокруг нас летают скворцы, проворные силуэты кружатся в вечернем небе. Все обиды на старика, которые я таила в душе, тают без следа, когда я вижу, как он гладит тебя по спине. Никто из родственников ни разу не сказал мне того, что только что произнес мой свекр. Что мы должны любить тебя, Шуэтта, ровно такой, какая ты есть.
– С твоей девочкой все в порядке, – уверяет он.
– Спасибо, папа, – говорю я.
Что за зыбкое чудо – неожиданно обнаружить такого союзника.
Именно в этот момент мой свекр берет и бросает тебя в бассейн, на самую глубину.
Ты летишь на дно, вниз головой, как гагара. Вот ты и попалась. В выражении «камнем идти ко дну» ты тот самый камень. Свекр смотрит в воду, ждет, что ты вот-вот справишься, выплывешь, как когда-то случилось с его шестью мальчиками, поголовно ставшими великолепными пловцами после того, как он вот так же бросил их в воду. В те времена все отцы так поступали со своими сыновьями. Сначала я стою рядом с ним в оцепенении, как скала, не понимая, что происходит. Я вспоминаю наш поход в Центр терапевтического плавания когда-то давно и поступаю так же, как поступил тогда тренер: прыгаю следом за тобой. Оказавшись на глубине, на которую ты успела опуститься, я хватаю тебя за лапку. Я ничего не вижу. В глазах темно. Через секунду мы выныриваем на поверхность, и я не понимаю, как это нам удалось.
Я слышу, как мой свекр кричит с бортика: «Я всех своих парней научил плавать именно таким образом, и твоя девчонка ничем не хуже, скоро она станет сильной пловчихой, если только ты не будешь так ее баловать, мамочка!» – и, пошатываясь, уходит прочь.
Мы остаемся одни в глубокой части бассейна. Еще чуть-чуть – и утонем. Я не сняла обувь, прежде чем прыгнуть за тобой, и теперь ботинки тянут нас обеих ко дну. Юбка саваном обернулась вокруг ног. Я плохо плаваю. Хватаю ртом воду и отплевываюсь.
И все же каким-то образом мне удается вытащить тебя в мелкую часть бассейна.
Я ощущаю под ногами цементное дно.
Вытаскиваю тебя на сушу.
Мы лежим на площадке перед бассейном, как два полумертвых существа после потопа.
Ты верещишь и задыхаешься. Это означает, что ты еще дышишь, и тогда я тоже начинаю кричать, параллельно пытаясь осознать произошедшее. Наверное, в какой-то момент я прикусила язык, потому что сейчас я ощущаю привкус крови во рту. Кровь течет изо рта. Наши крики порождают собачий вой. Вся семья выбегает к бассейну: все очень напуганы, что что-то дурное могло случиться с кем-то из их драгоценных деток.