Шрифт:
Счёт я сложил про себя. Створ — наполовину. «Громкий» — на ходу. Командир смены — на ногах, злостью. Силуэтов на сборе — четыре. Все четыре.
Смена Огарёва к трём часам дожала веер: тот огрызнулся напоследок торпедами с предельной дистанции — следы их прошли ничьей водой, никого не задев, — и стёк на зюйд.
Третьей волны не было. К четырём утра море вокруг Эллиотов опустело; заградитель на отмели выгорел носом, осел и дымил до рассвета.
Утро подвело итог.
Заградитель — корма его так и не занялась — дал главное: пленных. Их было одиннадцать — обгорелых, мокрых, замотанных в наши одеяла; фельдшер перевязывал их в лазарете «Камчатки», в том же отсеке, где лежали наши.
Кочегары оказались китайцы с Пудуна, нанятые в Шанхае «на угольные перевозки», и старший у них был жилистый седой старик с руками, до локтя исписанными угольными шрамами, — такими руками берут лопату. Он лежал третьим от переборки, между нашим комендором с обожжённой спиной и своим же кочегаром, которому фельдшер только что срезал с ноги остатки штанины, и смотрел в подволок. Переводчик присел к его койке на корточки; я стал в ногах, потому что стула в отсеке не было, а если бы и был, я бы в этом отсеке не сел.
Первые полчаса старик отдавал нам одни числа: сколько угля брали в Мозампо, сколько платили, за сколько нанимались, — числа он помнил все, до последнего доллара, и выговаривал их ровно и зло.
— Втрое против берегового обещали, а за месяц не заплатили ни разу. Говорят: после дела.
Он сказал это «после дела» так, что мне не понадобился переводчик, — а я стоял в ногах его койки ровно затем, чтобы предложить ему то же самое: скажи сейчас, получишь после — после дела, после войны, когда-нибудь. Обещал я, положим, по конвенции; только конвенция в этом отсеке не лежала, а лежал он, и своего у меня для него не было ничего, кроме одеяла, в которое его завернули.
Я спросил про того, кто их нанимал и кто вёл у них всё минное хозяйство, — и старик отвернул лицо к переборке. Так мы простояли минуты три; фельдшер за спиной резал бинт, кто-то из наших просил пить, и никто в этом отсеке никуда не торопился — торопился один я.
Потом старик спросил — коротко, не поворачивая головы.
— Спрашивает, повесят ли их.
— Кормить будут по матросской даче, как своих, а кончится война — отпустим по домам.
Переводчик перевёл; старик повернулся и посмотрел на меня. Потом приподнялся на локте, насколько позволяли ожоги, поклонился — коротко, вежливо, — и начал сдавать дела.
Сдавал он обстоятельно: с оговорками, с поправками на память, останавливаясь после каждой приметы и проверяя по моему лицу, довольно ли, или доставать ещё.
— Немолодой, — переводчик выкладывал их по одной, как выкладывают товар. — Сапоги морские, не по погоде: в Шанхае, в мае — в сапогах. О сроках торговался, как приказчик: всё про дни. Сахар грыз передними зубами — брал из жестянки, грыз и запивал чаем.
— В Мозампо сошёл на берег перед самым выходом; сказал: дальше сами, у него много работы.
Я записал приметы, поблагодарил старика по-русски — он понял без переводчика — и вышел на палубу.
Человек моего ремесла снова уходил за полшага до встречи. Но теперь за ним оставался след из вещей: обгорелые минные клетки заградителя — те самые «длинные ящики» пудунских ночей, — да жестянка сахара в уцелевшей кормовой каюте, начатая и брошенная. Одинцов, составлявший опись трофеев, дошёл до этой жестянки и повернул ко мне лист. Мы не сказали ничего. Жестянку он вписал в опись отдельной строкой, и я поставил рядом свою подпись.
Свежие банки на створах тралили до полудня — катера с артурской парой тралов Шульца работали под прикрытием «Баяна». Восьмую мину Крутиков поднял сам и минёрам не отдал: сидел на банке катера, мокрый по локоть, и перебирал минреп через ладонь.
— Меряли, — сказал он. — У этой и у той, что перед ней, — одно и то же. До вершка. Мы так не выверяем: мы кладём по таблице и надеемся на прилив. Рука мастера.
Он смотал минреп и положил рядом с собой.
— Одного не сделал. Тут бы на сажень глубже — и не подняли бы мы её сегодня.
Северный створ Крутиков к вечеру честно объявил чистым «на девять десятых»: последнюю десятую съедала малая вода, и дочищать предстояло уже на выходе, перед самым строем. Я спросил, нельзя ли поставить в графу единицу. Он ответил, что поставить можно и что тогда эту единицу будет вытраливать завтрашний строй.
«Всё — к маю» его хозяева рассчитывали верно, да только май мы у них украли ещё у Цусимы.
Ночь не прошла флоту даром: побитый полубак «Громкого», семеро раненых — среди них рулевой Крапивин, которому осколком перебило пальцы на левой руке и который до конца отхода держал штурвал правой, — и одна хромота: начальник миноносцев сошёл наконец с мостика — на костыль, выданный фельдшером под расписку, — и на все уговоры лечь ответил, что койка в лазарете от него никуда не уйдёт.