Шрифт:
Я ушёл с бака, унося своё всегдашнее: знание, которое годилось только в работу. Работа стояла на рейде в три смены.
Сводка пришла второго июня, с вечерним телеграфом из Чифу. Ночью её подтвердил перехват. Чужая искра, молчавшая три недели, заговорила разом на десяти голосах. Красноглазый телеграфист «Суворова» принимал этот хор и определил его по-своему. Определение пошло по флоту раньше официальной сводки: «Раскудахтались — стало быть, снялись с насеста».
Того зашевелился.
Каботажники видели главные силы на выходе из Мозампо. Считали за тридцать вымпелов, с угольщиками. За сутки до того замолчал весь японский каботаж от Фузана до Симоносеки. Транспорты его армии встали в портах, как вкопанные: море на время боя ему было нужно пустым. Чифуская сводка кончалась фразой консула, скучной по форме и оглушительной по сути: «Фрахты на север не берёт никто ни за какие деньги».
На внешний рейд флот перетянулся за одну вахту. Утра не ждали.
Темно, чужие якоря под бортом. Счёт саженей — голосом с бака, на весь рейд.
— Малый вперёд. Так держать.
Лязгнула цепь. Лебёдка взяла втугую. Кто-то выругался — коротко и по делу. Броненосец прошёл в кабельтове, показал корму, ушёл в черноту.
Расписание не сходилось. «Блестящий» стоял в ремонте, дуга его оставалась пустой. Закрыть было нечем, кроме огарёвской смены.
— На «Смелый»: принять дугу «Блестящего». Сниматься немедля.
Фонарь заморгал. «Смелый» ответил уставным — без единого слова от себя. Огарёв сдал вахту три часа назад. Вставать ему теперь опять. Я это знал. Двинул.
— Отдать якорь.
Совет собрался в час пополуночи и был короток по-макаровски. Помню сводку в его руке и одну фразу, сказанную между делом:
— Ну вот и он.
Никто не переспросил, кто «он».
Решения уложились в четверть часа. Флоту — пары держать с вечера. Стоянку сменить на внешний рейд, тесноты не держать: Артур девятьсот четвёртого. Разведочной завесе — выдвинуться на сто миль. Моему дивизиону — с этой ночи дозоры боевыми: мины в аппаратах, три смены, никаких учебных условностей. Место боя не решали — не сегодня; но я видел, как Макаров и Рожественский, не сговариваясь, посмотрели на одну и ту же точку карты — мористее Эллиотов, за банками, где году назад никто не поставил бы русский флот и куда теперь Того предстояло идти самому.
Мой дивизион в этих пунктах значился третьим, и, слушая, я уже расписывал в голове: какую смену куда, сколько мин, кого на связь с разведочной завесой. Начальник миноносцев, сидевший рядом, делал в своей тетради те же пометки — мы сверились глазами и, не сговариваясь, убрали карандаши одновременно.
С «Петропавловска» я уходил последним катером. Ночь стояла тихая, парная; на рейде, невидимые, работали три мои смены.
Дозоры я в ту ночь проверил все. Опросил фонарём смену за сменой. Ответы приходили короткие и правильные: дивизион тоже слышал сводку и тоже не спал. На «Громком» начальник миноносцев отозвался последним — ответил по форме и тут же запросил расписание смен на сутки вперёд, хотя получил его вечером. С «Камчатки» отбил дьякон, вне своего окна связи: «Блестящий» выйдет из ремонта через двое суток — просил вписать его в третью смену заранее. Я ответил, что впишу, но за срок не ручаюсь: расписание здесь составляла не наша сторона. Спать я не ложился: не спалось не от тревоги — от собранности, знакомой, артурской, которую я не чувствовал с генеральной ночи.
За кормой, на востоке, небо начинало сереть. Где-то там, в трёхстах милях, серело оно и над тридцатью вымпелами — их вёл к нам человек, который год выигрывал эту войну у всех.
У всех, кроме нас. Исправлять это он шёл сам.
Глава 15
Последняя попытка
«Блестящий» вышел из ремонта четвёртого июня, за два часа до заката, — и «Камчатка» провожала его, как провожают из дома выросшего сына: всей командой у борта, с напутственными криками мастеровых. Мастеровые оставили о себе память и внутри: на переборке его кают-компании, рассказывали, красовалась медная табличка кустарной работы — «Чинен с любовью. Плавучая мастерская „Камчатка“, июнь 1905 года».
Дьякон обошёл дивизион малым ходом, показывая себя: новая стеньга, свежая обшивка, заново выправленная площадка носового орудия. Шесть новых имён значились в списках его команды вместо шести ушедших за борт у той дыры — пополнение он принял ещё у мастерской и, говорили, три вечера подряд читал новикам вслух из дивизионной тетради. На «Сторожевом» он застопорил машину и прокричал в рупор — бас его за месяц у мастерской не только не сел, но, кажется, отъелся:
— Успел, Андрей Николаевич?
— Успели, — ответил я в рупор. — Похоже, к самому сроку. Становитесь в строй, командир: ваша смена сегодня в деле.
За ужином в кают-компании было шумно ровно настолько, чтобы не было слышно тишины. Огарёв рассказывал случай из мичманской юности — рассказывал в четвёртый раз за год, и все четыре раза случай кончался по-разному. Слушали в четвёртый раз.
Срок стоял в воздухе с полудня. Разведочная завеса с утра дважды доносила о дымах на зюйд-осте; к вечеру дымы умножились и легли широкой дугой, охватывающей Эллиоты с моря. Того подходил — но подходил не весь: главные силы, по прокладке штурманов, держались за сто миль, а к нам катилась его лёгкая свора.