Шрифт:
Читал он то, что было напечатано, а напечатано было казённое: прискорбные события, толпа, беспорядки, приняты меры к восстановлению порядка.
— Погоди, — сказал кто-то из круга. — Перечитай то место. Там про то есть — стреляли или нет?
Комендор вернулся и повёл пальцем по столбцу сверху вниз, шевеля губами, не пропуская ни строки; дошёл до низа, перевернул лист, поискал на обороте. Поискал ещё раз.
— Нету, — сказал он. — Меры приняты. А стреляли — не сказано.
Круг помолчал.
Я шёл по палубе по своему делу и застрял за спинами, не обнаруживая себя. На этом баке я был единственный, кто знал ответ. Я постоял, пока комендор искал в третий раз, и пошёл дальше.
В кают-компании «Сторожевого» газетный лист лёг на стол между чайниками. Никто его не брал. Он лежал развёрнутый, серый до ветхости, и чайный круг медленно расползался по нему поперёк столбца.
Молодой минный офицер, из последнего выпуска, придвинул лист к себе за угол и нашёл то место — про меры.
— Как же так, — сказал он. — Мы тут, а они там…
Он не докончил. Огарёв на него не смотрел.
— Кто «они»? — спросил Огарёв, не отрываясь от стакана.
— Те, которые вышли. К Зимнему.
— А ты бы вышел?
Минный офицер посмотрел в свой стакан, потом на Огарёва, потом опять в стакан.
— Не знаю, — сказал он.
— Вот и они не знали. — Огарёв допил, поставил стакан и отодвинул его от себя на два вершка. — Они там — потому что податься некуда. Ты тут — потому что присягал. Кончим здесь — разберёмся и там, а вперемешку не выйдет ни того ни другого.
— А если там не станут ждать, пока мы кончим?
— Значит, не станут.
Минный офицер покраснел до воротника и до конца чая просидел, отвернувшись к иллюминатору. Но, уходя, лист он не забрал — подвинул обратно на середину стола, к чайникам.
Лобов, собирая посуду, добавил своё, тихо и ни к кому: у него в Питере свояк на Путиловском, и по свояку он знает, что «люди не с жиру шумят».
Один требовал газеты изъять «до конца кампании», и требовал громко; другой махнул рукой: старьё, через неделю сами на цигарки пустят.
До ночных дозоров оставалось четыре часа, вопрос закрывался одной строкой в тетради — и тетрадь я открыл. Строка складывалась сама, гладкая и казённая: печатные издания, полученные с почтой, сдать вахтенным начальникам к такому-то часу. Я обмакнул перо и держал его над листом.
Начальник миноносцев в это время говорил не со мной. Он сказал флаг-офицеру, коротко и тяжело, поверх моего плеча:
— Изымете бумагу — останутся слухи. Слухи хуже.
Мне он этого не говорил.
Перо обсохло. Я закрыл тетрадь: строка в ней осталась чистая.
На «Сторожевом» вечером подсел на бак — не начальником, покурить — и послушал. Спорили не о царе и не о стачках. Спорили о земле.
— Три десятины на четыре двора, — говорил кто-то в темноте, ровно, как читают опись. — Отец пишет: межу перепахали. Был суд. Суд сказал — по старому.
— А по старому это сколько?
— Три десятины. На четыре двора.
— Земля-то есть, — сказал другой. — Она вон, за Харбином, пустая лежит. Мы за неё который год воюем.
— Туда ехать — год.
— А сюда мы за сколько доехали?
Никто не ответил. Кто-то засмеялся коротко и оборвал сам себя.
Потом перешли на получку. Считали вслух, загибая пальцы: сколько выходит на бумаге и сколько доходит на руки после вычетов. «После войны» звучало через два слова на третье — как «после Пасхи» в посту. Комендор с перевязанной когда-то кистью — тот самый, с «Бодрого», его перевели к нам с пополнением — читал приятелям письмо от сестры из Иванова и на самом важном месте прятал лист в карман.
— А вы что скажете, ваше высокоблагородие? — спросил комендор, не смутившись. — Вы у нас который год всё наперёд знаете.
— Наперёд не знаю, — сказал я честно. — Знаю одно: чем мы тут кончим, тем там начнут. Домой вернётся не тот флот, который уходил, — его слушать будут иначе. Вот и весь мой прогноз, братцы.
Они замолчали.
Я ждал, что переспросят, — не переспросили. Комендор покатал в пальцах цигарку, так и не закурил и сунул её за ухо.
Потом боцман, выждав сколько положено, поднялся и разогнал круг: «Побалакали — и будя. Второй смене — через час на дугу». И люди пошли по местам с видимым облегчением.