Настя

— Подождите! — закричала я, отшатнувшись назад и едва ли не падая на ватных ногах.

Он тут же остановился и наклонил голову набок, рассматривая меня с кривой улыбкой, как загадочного микроба под микроскопом. Будто бы у меня не было ни души. Ни чувств. Ни желаний. Ни права голоса.

— Вы что творите, Сергей? Алло! Вы в своем уме вообще? — быстро отерла я со щеки предательскую слезинку.

— Да вроде бы в своем. Все в порядке, — издевательски пожал он плечами.

— В порядке? — задохнулась я. — Вы привезли меня сюда, чтобы изнасиловать! И вы говорите, что не отмороженный на всю голову монстр? Да вы просто подонок! Мерзавец!

Но он на мои слова только беззаботно усмехнулся, словно бы перед ним лопотал сущую околесицу малой ребенка. А затем вовсе снисходительно пояснил:

— Зато честный, Настя. Это тебя так бесит, верно? То, что я не мариную свои истинные намерения в романтическом соусе, да? Я говорил тебе честно и открыто, и не раз, что хочу тебя и в любом случае получу. И я даже давал тебе выбор, как именно это случится. Потом долгих свиданий, где бы ты ко мне привыкла и прониклась. Или вот так.

— Что?

— Ты вот это все, — и он покрутил в воздухе указательным пальцем, — выбрала сама. Вчера.

— Боже! Вы больны, Сергей! Вам лечиться надо! — в ужасе зажала я рот ладошкой и медленно попятилась назад.

Всхлипнула. Пропустила за ребрами отчаянный вой перепуганного сердца. И почти скатилась в истерику, понимая, что я не смогу до него достучаться.

Этот человек совершенно спокоен.

Он все уже взвесил и решил.

И банально не способен был понять, почему я вдруг встала в позу. Потому что моя девственность, первая любовь и жуткие слезы — это всего лишь эмоциональный мусор для него. Досадные препятствия, которые мешают его удовольствию и, по его мнению, честной сделке.

— Нет, Настя. Я просто продукт среды, в которой все сводится к торгово-рыночным отношениям. Все остальное лишь твои личные иллюзии, на которые мне, увы и ах, плевать.

— Не надо, пожалуйста..., — прохрипела я, когда он снова двинул на меня, и попыталась спрятаться за креслом.

Но Сергей лишь взял его за подлокотники и просто переставил в сторону. Надвигаясь на меня. Загоняя в угол. Заставляя задохнуться от ужаса. И в обездвиженном ступоре позволить ему все.

Абсолютно!

— Не надо..., — прошептала я сорванным голосом, вжавшись в угол комнаты и сильно-сильно зажмуриваясь.

Чтобы не видеть, как этот отморозок подошел ко мне вплотную. Как поднял ладонь и кончиками пальцев смахнул соленую каплю с моей полыхающей щеки. Как провел носом по моему виску и глубоко вдохнул в себя мой запах.

Застонал тихо.

А затем снова заговорил. На этот раз негромко. Так, будто бы пытался меня успокоить, да только добился обратного эффекта.

Меня затрясло! Зуб на зуб не попадал. И обида, жуткая и всепоглощающая, накрыла меня с головой плотным, ватным одеялом. Придушивая и вгоняя в понимание — мне не спастись.

Он это сделает.

Он меня изнасилует.

— Я не садист, Настя. Мне не нравится, когда ты плачешь. Но не потому, что мне больно на это смотреть. Нет. Просто это неэффективно. И портит настроение. Я скорее раздражен, чем наслаждаюсь твоей болью. Именно это и отличает меня от психопата или монстра, коим ты меня считаешь. Я, видишь ли, не получаю удовольствия от чужих страданий. Мне от них ни холодно, ни жарко. Я испытываю лишь досаду. Потому что все могло быть совсем иначе. А будет вот так.

Он еще больше сократил расстояние между нами. Так, что мои рецепторы забил его тошнотворный аромат: запах чистоты, вседозволенности, безнаказанности и власти. Дорогой. Тяжелый. Удушающий.

— Ты скажешь, что я болен. А я скажу, что всего лишь не утружаю себя врать о добре. Я просто даю тебе понять, Настя, что добра в принципе не существует. И чем быстрее ты это осознаешь, тем легче тебе будет жить дальше.

Затем он насильно оторвал мои руки от груди, которыми я прикрывалась в защитном жесте, и закинул их себе на плечи. А затем легко, словно пушинку подхватил меня на руки и куда-то понес.

Прямо.

По коридору.

Наверх по лестнице.

Пока мы не оказались в спальне, посередине которой стояла огромная кровать, застеленная белоснежным шёлком. Две лампы по ее бокам озаряли комнату тусклым светом, отбрасывая на стены зловещие тени.

Меня посадили на край кровати. Осторожно, словно бы я была бесценной фарфоровой вазой, которую жалко разбить, но в которую можно от души нагадить.

Сергей отступил на шаг назад.

Долго полировал меня пристальным взглядом. А затем выдохнул свой вердикт, словно коллекционер, осматривающий музейный экспонат: