И желаниями.

— Охуеть! Какая же ты горячая, Настя...

Ему чертовски нравилось то, как он меня ломал.

На живую...

А в следующее мгновение он оторвался от меня, в последний раз проходясь кончиками пальцев по мокрым складочкам. Я тут же свела ноги и испуганно отползла к изголовью кровати, глядя на него затравленно.

Но в оглушающем ужасе не могла отвести от своего насильника глаз.

А он никуда не торопился. Он поднялся надо мной и принялся неспешно раздеваться.

Растегивал рубашку, не отводя от меня горящего, похотливого взора.

Пуговицы уходили одна за другой, открывая полоску загорелой кожи. Он откинул ненужную тралику в сторону, и я увидела обнаженную грудь с четко очерченными мышцами, которые угрожающе перекатывались при каждом его движении.

Он был преступно красив.

Словно бы вылепленный рукой безумного мастера: четкие кубики пресса, косые мышцы, тонкая дорожка темных волос, уходящая под ремень. Бицепсы. Трицепсы. Косая сажень в плечах. Руки все в приступающих венах.

Сплошной рельеф. Сила. Мощь. И животный магнетизм, от которого меня глушила паника.

А дальше щелкнул ремень.

Этот звук, словно плеть высек кровавый след на моем истерзанном и напуганном сердце.

Брюки медленно сползли вниз, открывая вид на длинные, крепкие ноги.

А затем он в одно движение стащил с себя боксеры.

А меня окончательно убило от внутренней и бесконечной боли.

И стоп-краны сорвали...

— Сергей! — закричала я в голос, выставляя в защитном жесте перед собой ладони, чувствуя, как слезы катятся по щекам. — Я согласна! Я согласна, слышите? Свидание хотите? Хорошо! Пусть оно случится! Ресторан, парк, кинотеатр. Как скажете!

Всхлипнула надсадно. Подавилась прогорклым комом и снова торопливо затараторила, преследуя только одно: заговорить ему зубы и сбежать отсюда так далеко, что он никогда меня не отыщет.

Никогда, черт его раздери!

— Я все сделаю, Сергей! Я все для вас сделаю. Клянусь! Только прошу — не так. Не так, пожалуйста...

И пропустила судорожный вздох, видя, как на его обманчиво прекрасном лице расцветает победная улыбка.

Наглая.

Хищная.

Издевательская...

Настя

Но с чего я вообще взяла, что этот монстр удовлетворился бы моей абсолютной и безоговорочной капитуляцией? С чего я решила, что он отпустит меня после того, как полностью унизил?

Ну вот почему я такая наивная дура!

С какого перепуга я возомнила себя той, кто может переиграть этого зарвавшегося и пресытившегося паука?

— Свидание? — тихо переспросил он вкрадчиво и даже льстиво, и в голосе его сквозила почти ласковая насмешка. — Я не ослышался, Настенька?

— Нет, — прохрипела я.

— Как интересно...

— Пожалуйста...

— А разве это не оно? Посмотри... Я... И ты уже голая... Неужели нам нужно еще что-то, кроме того, что уже есть сейчас?

Боже!

Он сделал шаг ближе.

Я инстинктивно сжалась у изголовья, прижимая колени к груди, словно бы это могло как-то защитить меня. Уберечь от неизбежного.

И слезы все-таки обожгли щеки, срываясь с ресниц. Горькие. Но такие бесполезные. Кого я здесь собралась ими разжалобить? Уж точно не это чудовище...

Сергей опустился на край кровати, упираясь в него коленом. Матрас прогнулся под его весом. А я вздрогнула всем телом и судорожно всхлипнула.

Но ему было глубоко плевать на мои печали. Он протянул руку. Медленно. Кончики его пальцев коснулись моей лодыжки. Сомкнулись вокруг нее и с силой потянули. Пока я не оказалась лицом к лицу со своим палачом.

Глаза в глаза.

Его — торжествующие и безжалостные.

Мои — пустые и напуганные до слез.

Сергей подушечкой большого пальца стер влагу с моей щеки. Я дернулась, но он не дал мне возможности отстраниться. Его большие ладони скользнули к подбородку, заставляя поднять лицо и снова посмотреть на своего насильника.

— Не плачь, малышка, — сказал он тихо. Почти нежно. Ласково. Словно бы я была ему бесконечно дорога, нужна и важна.

Но это был чистой воды жестокий камуфляж. И я его еще сильнее за него возненавидела. Потому что в янтарных глазах я разглядела его истинную сущность: этот мужчина не испытывал вины, сожаления или жалости ко мне. Только спокойный триумф и голод, ради удовлетворения которого он был готов пожертвовать моей гордостью.

А мне дышать стало физически больно, так придавила паника.