Шрифт:
Я встала и потянулась на верхнюю полку шкафа, где папа хранил свои «сокровища», как он их называл, — наши поделки из риса, макарон и коробок из-под яиц. Там был и гипсовый отпечаток моей ладошки, который мама подарила ему на первый День отца, — он лежал возле нашей фотографии, где были изображены мы втроем. Ее мы тоже подарили на День отца, ставший для него последним.
У меня подкосились ноги, я рухнула на пол и решила дать себе десять минут и выплакала все, что накопилось. Меня сотрясали рыдания, я полностью отдалась горю. «Должно быть, это предел, — подумала я, — так больно больше уже не будет».
Как мы до этого дошли? Ведь все было хорошо, казалось, раны зажили и жизнь продолжалась. А теперь мы будто снова вернулись в самое начало, в день, когда военные оповестили нас о гибели отца. Почему из этой тьмы нет прямого пути к свету? Почему вокруг такая путаница, неопределенность и полный хаос?
Закончится ли это прежде, чем я разобьюсь на осколки и меня будет уже не починить?
Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь обнял меня и сказал, что все будет хорошо, заверил, что моя жизнь не закончилась одновременно с папиной. Я жаждала утешения и успокоения, а еще мне хотелось на время обо всем забыть. Неужели больше некому взять на себя все заботы?
Но больше всего мне хотелось, чтобы Джош крепко обнял меня, и это тревожило меня сильнее других желаний. Впрочем, как ни пугало меня это влечение, одно я знала: оно никогда не приведет меня в эту точку. Джош никогда не станет военным и не вернется домой в гробу, обернутом в звездно-полосатый флаг.
— Эмбер? — Тонкий голосок Гаса прервал мои тягостные мысли.
Я вытерла слезы и вышла из гардеробной. Слава богу, со дня папиной смерти я начала пользоваться водостойкой тушью.
— Привет, дружок.
— Мама опять плачет.
— Да, утром прислали папины вещи. Ей сейчас тяжело.
Он медленно кивнул и протянул руку. Я взяла его за ладошку, и мы спустились в гостиную. Папины вещи были разложены аккуратными стопками, мы ждали маминых указаний.
На кофейном столике лежала его фуражка. Поборовшись с собой, я надела ее на голову Гаса. «Если он просто побудет в фуражке, то не станет военным», — подумала я. И все же мне было больно видеть его в камуфляже.
На солнце сверкнул бриллиант в бабушкином обручальном кольце. Она потеряла мужа и сына. В ее глазах блестели слезы, но она не позволяла им пролиться. Она укачивала маму, как ребенка, и будто хотела впитать часть ее боли. А я не понимала, откуда у бабушки на это силы, ведь она и так несла в себе слишком много горя.
Я села рядом с мамой. Та перестала рыдать и только тихонько всхлипывала.
— Мам, хочешь мы разберем вещи или сложим их обратно? Необязательно заниматься этим прямо сейчас.
Ее глаза скользнули по комнате и упали на ящики. И тут она впервые приняла решение, связанное с папой.
— Всю военную экипировку положите в ящики, а личные вещи оставьте. Не торопитесь, ладно?
Я вымученно улыбнулась:
— Ладно.
Мы погрузили военную и медицинскую форму в ящики, но оставили наши фотографии, папин бритвенный набор и всякие мелочи. Компьютер теперь годился разве что подпирать дверь. Я достала из ящика папину любимую книгу «Пророк» Халиля Джебрана. Он знал ее почти наизусть. Твердая обложка была местами истерта, так часто он сжимал ее в руках. Я пролистала книгу, улыбаясь знакомым строкам и испытывая щемящую боль, когда натыкалась на папины любимые.
Из книги выпали листки. Я закрыла книгу и подняла их. Запечатанные конверты с именами: Джун, Эйприл, мама, Огаст, Десембер.
— Мам? — Я показала ей письма.
Мама ахнула и протянула ко мне дрожащие руки. Я раздала всем письма. Папа умудрился прислать нам весточки даже с того света. До меня донесся звук рвущейся бумаги: все принялись читать.
Все, кроме меня.
«Если я распечатаю письмо сейчас, — решила я, — мне больше никогда не придет послание от отца». Я не могла с этим смириться.
Я сунула свое письмо в задний карман и пошла помогать Гасу.
— Я сам, — ответил он и отправился с письмом в свою комнату.
Все сидели тихо наедине с папой.
Я закончила разбирать вещи и отнесла оставшиеся в мамину комнату. Сейчас ее это не волнует, но рано или поздно она захочет узнать, куда я их положила. Один раз она уже оправилась — оправится и теперь. А пока я буду беречь ее, как этого хотел папа.
Я предупредила Сэм, что останусь дома, и переночевала, свернувшись калачиком, в своей кровати. Взошло солнце, снег опустился на землю толстым пушистым белым покрывалом.
Я спустилась и почувствовала запах жареных колбасок. Мама пела. Мама! Пела! Я заглянула за угол, как ниндзя, — вдруг ночью ее похитили инопланетяне и заменили двойником? Но нет. Она пела арию из «Отверженных» и переворачивала колбаски, а бабушка взбивала омлет.
— Доброе утро, соня! — Мама помахала мне лопаткой.
Я села за барную стойку, и бабушка вручила мне чашку свежезаваренного кофе со сливками и сахаром, как я любила. Я боялась сделать глоток или ущипнуть себя: вдруг я проснусь и снова увижу маму неподвижно лежащей в кровати и с остекленевшим взглядом.