Я хочу закричать, хочу проснуться, но мое тело парализовано этим трансом. Я лишь наблюдаю, как его темный силуэт нависает надо мной. В моем сне он не скован, он властен и свободен. Я чувствую, как матрас прогибается под его весом, когда он садится на край постели. Это ощущение настолько реально, что я почти верю в его физическое присутствие. Гнет его тяжелого тела, скрип койки, звук его дыхания — все это сплетается в самую лучшую, самую запретную фантазию, о которой никто и никогда не узнает.

Мой разум сдается. Если это сон, то я хочу допить этот яд до конца. Я позволяю этим воображаемым рукам скользить по моему телу, я позволяю этому призраку Градова клеймить меня в тишине моей комнаты, погружаясь в пучину осквернения, которую я сама для себя создала.

Моя маленькая отличница спит, погруженная в душный морок своего травяного чая, и даже не подозревает, насколько тонка грань между ее кошмаром и моей реальностью. Она думает, что это сон — удобная, спасительная иллюзия, которая позволит ей завтра утром оправдать дрожь в коленях и влажность между бедер. Но я более чем реален. Я — тот самый живой ужас, который дышит ей в затылок, пока она пытается спрятаться в складках своего стерильного сознания.

Я медленно провожу кончиками пальцев по ее лицу. Кожа нежная, как лепесток, и горячая от лихорадочного сна. Я смотрю на ее приоткрытые губы и ловлю себя на мысли, что почти реально скучал по ней сегодня. Эта тишина в секторе «Зеро» без ее испуганных глаз и надломленного голоса была слишком пустой, слишком пресной. Я не думал, что она окажется такой обидчивой, что вчерашняя порция моей спермы на ее руках заставит ее забиться в эту щель. Но если моя милая отличница так жаждет моего внимания, если она спровоцировала меня своим отсутствием — она его получит. В полной мере. До самого дна.

Я бесшумно откидываю край ее простыни. Она вздрагивает во сне, но не просыпается, скованная трансом, который я купил у медперсонала вместе с ее покоем. Я нависаю над ней, чувствуя, как мой собственный член снова наливается тяжестью, требуя своей доли власти над этим хрупким телом. Я хочу, чтобы ей было так же хорошо, как было мне вчера, когда ее пальцы сжимали мою плоть. Только поэтому я здесь. Чтобы разрушить ее последнюю линию обороны.

Я прижимаюсь губами к ее шее, прямо там, где бьется ее сумасшедший пульс. Мой язык скользит по нежной коже, пробуя на вкус соль ее страха и сладость ее юности. Я спускаюсь ниже, к ключицам, вгрызаясь в них неглубокими, клеймящими укусами, оставляя после себя багровые метки, которые не исчезнут к утру. Мои ладони ложатся на ее плечи, прижимая ее к матрасу, пока я вдыхаю аромат ее волос, смешанный с запахом моего недавнего оргазма, который все еще мерещится мне на ее коже.

Она стонет во сне, и этот звук — смесь протеста и животной тяги — заводит меня сильнее, чем любая открытая провокация. Я чувствую, как ее тело под моими руками начинает непроизвольно выгибаться навстречу моему жару. Я здесь, Катерина. Я — твой личный дьявол, и сегодня я научу тебя, как по-настоящему содрогаться от удовольствия, которое ты так отчаянно пытаешься назвать грязью.

Я спускаюсь ниже, и каждый мой вдох пропитан ее ароматом — чистым, девичьим, едва тронутым испариной ее тяжелого транса. Мои пальцы цепляют тонкие лямки ее майки, и я медленно, с каким-то садистским наслаждением, стягиваю их вниз, обнажая ее плечи и грудь. Как бы сильно я ни хотел сейчас обхватить губами ее затвердевший, зовущий сосок, времени на долгие прелюдии почти нет. Охрана куплена, но риск — это специя, которую нельзя передозировать. Однако я здесь для ее удовольствия, а оно начинается с этой нежной, нетронутой плоти.

Я все же позволяю себе эту слабость. Мои ладони, привыкшие сжимать сталь и чужие горла, теперь накрывают ее обнаженную грудь. Я мну ее с жадностью, чувствуя под пальцами невыносимую мягкость и жар. Ее соски стоят торчком, твердые и острые, как два немых упрека моей похоти. Я резко дергаю за один из них, прикусывая кожу, и слышу, как из ее горла вырывается первый настоящий стон — глубокий, надрывный, полный той боли, которая мгновенно превращается в удовольствие.

Я обвожу ее соски языком, смакуя их форму, заставляя ее содрогаться под моим весом. Я прикусываю их снова и снова, заставляя ее выгибаться дугой, пока сам не начинаю глухо стонать от нехватки времени и того давления, что распирает мои штаны. Мой член пульсирует, требуя своего, но сегодня я — лишь инструмент ее падения.

Я продолжаю свою влажную дорожку поцелуев, спускаясь к животу. Мой язык оставляет за собой горячий след на ее бледной коже. Она тяжело дышит, ее живот судорожно втягивается при каждом моем движении. И вот я наконец оказываюсь между ее бедер. На ней надеты белые хлопковые трусики с маленьким, нелепо милым бантиком посередине. Эта деталь, этот символ ее инфантильной чистоты вызывает во мне лишь утробный, животный рык. Я хочу сорвать их, уничтожить эту преграду, но сначала я должен пометить территорию.

Я хватаю ее за бедра, мои пальцы впиваются в мягкую плоть, оставляя багровые отметины. С огромной жадностью я начинаю целовать каждый миллиметр ее кожи. Я клеймлю ее внутреннюю сторону бедер, там, где кожа самая тонкая и чувствительная. Я вгрызаюсь в нее, оставляя засосы, которые завтра будут напоминать ей о том, что «сон» был слишком осязаемым. Я чувствую, как она начинает дрожать под моими руками, как ее ноги непроизвольно раздвигаются шире, приглашая меня в святая святых, которую я намерен осквернить этой ночью.