Голова Инайи наклонилась ещё сильнее, а глаза — драгоценного синего цвета — слегка блеснули.

— Твои приступы? Хочешь сказать, ты регулярно теряешь сознание?

Я захлопнула рот на полуслове.

Я растерянно обвела взглядом спальню, пока целительница не сжалилась надо мной:

— Альфа и его круг собрались в зале внизу. Стражи также обеспечивают безопасность периметра. — Я не знала, расценивать ли это как «Даже не пытайся сбежать» или как «Здесь ты в безопасности». И решила, что это нечто посередине. — Можешь спуститься, когда захочешь.

К тому моменту, когда я среагировала на её предложение, самка уже закрывала дверь.

— Спасибо большое! — воскликнула я.

Я уселась на пол перед кушеткой и глубоко вдохнула. Пахло невероятно. По-домашнему, горячо и сочно. В воздухе витал аромат еды, приготовленной с заботой, с добрыми намерениями и желанием угодить.

От первого же глотка супа курица, кабачок и имбирь растаяли у меня на языке. Глаза снова увлажнились, и я возненавидела себя за то, что мои слезные каналы всё ещё не высохли. Я плакала, пожирая пряный рис, макая хлеб в морковный соус и впервые за долгие годы ощущая, как желудок набивается до боли. Когда очередь дошла до бананово-коричного смузи, я уже неудержимо икала.

Была одна вещь, которую мой отец так и не смог изменить: мои слёзы. И я знала, как он это ненавидел.

Закончив, я откинулась на спину и уставилась на балки потолка — на то, как они симметрично, красиво перекрещивались, поддерживая всю конструкцию. Это казалось идеальным потолком для спальни альфы.

Сгорая от нетерпения, я пошла в ванную. Несколько минут я кружила около двери, не решаясь пройти мимо зеркала, пока не сказала себе, что после всего произошедшего не это должно меня тормозить.

Я встретилась взглядом со своим отражением и подтвердила свои подозрения: линзы за это время растворились. Я ощутила всё то же отвращение и муку, видя свои глаза, не говоря уже о стыде от того, что Реми Каллахан и Инайя тоже их видели.

Правый выглядел обычно и был шоколадно-карего оттенка.

Левый же, напротив, выцвел до самого бледного голубого тона, какой только возможен. Сама по себе разница в окраске могла быть простой гетерохромией. Подобные случаи встречались: радужка, меняющаяся во взрослом возрасте из-за травм, глаукомы или потери меланина. Проблема заключалась в том, что происходило со зрачком…

Он был фрагментирован. Словно тьма внутри него растрескалась, выставив острые края наружу. Тёмная, разбитая звезда. Самое весомое физическое доказательство деградации, которой меня подвергали.

Я умыла лицо и, сделав несколько вдохов, сняла футболку и повернулась. Глянув через плечо, я увидела небольшое покраснение в нижней части спины, аккурат между L5 и S1. Я осторожно погладила его. Без коллагенового герметика кожа была шероховатой и огрубевшей, но… под ней больше не прощупывалось ничего твёрдого и небутафорского.

Я упёрлась руками в фарфор и попыталась успокоить разум.

Что было лучшим, что я могла сделать в сложившихся обстоятельствах?

Та Фэй, что фантазировала из своей кровати об иной жизни… Что бы та Фэй посчитала возможным сделать здесь? Какие решения она приняла бы из комфорта уверенности в том, что всё это вряд ли произойдёт?

Та Фэй была оптимисткой, храброй и глупо-романтичной. Она восприняла бы пребывание с Чёрными Клыками как невероятную возможность узнать больше о шифтерах, которые всегда её восхищали. Она поверила бы, что может им помочь. Ей не было бы стыдно объяснять произошедшее с ней, и она искала бы способ перевернуть ситуацию. Она встретила бы лицом к лицу всё, что совершила, рассказала бы правду и приняла бы любое решение Чёрных Клыков — потому что они имели право знать. Они и все пострадавшие стаи.

Но пуще всего прочего та Фэй впилась бы в тот факт, что Реми Каллахан был чёрным ягуаром с изумрудными глазами.

Я не переставала поглаживать новый шрам. Неужели это единственный след на моём теле, который мне нравился? С каждым проведением пальцев по новой коже я ощущала себя всё более обновлённой. Возможно, это чувство способно разрастись. Возможно, извлечение чипа было лишь первым шагом.

Возможно, я находилась в единственном месте, где мои аномалии не встретят в ножи.

Я вышла в освещённый коридор, усыпанный внешними окнами. Сквозь густые ветви берёз пробивалось солнце, и я рассудила, что сейчас как минимум четыре часа дня.

Я пошла на далёкий гул голосов, не издавая ни единого звука. В буквальном смысле.

С годами я научилась тому, что моё мастерство ускользать или оставаться незамеченной не было нормальным. Я делала это естественно, бессознательно, и лишь ближе к подростковому возрасту поняла, что речь идёт об ещё одном ответвлении болезни: я могла влиять не только на чужую нервную систему, но и на свою собственную.

Моя бесшумность зависела от двух факторов: чтобы мои шаги не чеканили дробь, как у остальных, и чтобы мои собственные кости и суставы не присоединялись к веселью, хрустя в самый неподходящий момент.