Гром после той ночи долго не возвращался. Айлин ждала его утром, потом днем, потом снова ночью. На третий день она нашла его в лесу, у старого дуба. Он сидел, прислонившись спиной к стволу, и смотрел в небо.

— Ты где был? — спросила она, и голос ее дрогнул.

— Там, где меня не видно, — ответил он, не глядя на нее.

— Я не хочу, чтобы тебя не было видно.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты вернулся.

Он помолчал. Потом поднял на нее глаза — темные, усталые, полные той боли, которую он носил в себе так долго, что она стала частью его.

— Зачем?

Айлин опустилась рядом с ним на колени, взяла его руку — огромную, шершавую, с обломанными ногтями. Он дернулся, но она не отпустила.

— Потому что ты мне нужен, — сказала она. — Потому что без тебя поселок пустеет. Потому что я... — она запнулась, но пересилила себя, — потому что я не могу смотреть, как ты уходишь, и думать, что это я сделала тебе больно.

Он смотрел на нее долго, очень долго. Потом перевел взгляд на их руки.

— Твоя такая маленькая, — сказал он тихо. — А моя — как лопата. Страшная.

— Красивая, — поправила она. — Сильная. Надежная.

— Ты смеешься надо мной.

— Никогда. Я не смеялась, не смеюсь и не буду смеяться. Ты для меня — не орк. Ты — Гром. Просто Гром. И я...

Она не договорила. Потому что он наклонился — медленно, неуклюже, как медведь, который пытается быть нежным, — и коснулся лбом ее лба.

— Прости, — выдохнул он. — Я дурак.

— Дурак, — согласилась она. — Но ты мой дурак.

Они вернулись в поселок вместе, держась за руки, и никто не сказал ни слова. Только Том присвистнул, но Мирра так шлепнула его по затылку, что он присвистнул уже по-другому.

Айлин была счастлива. Целых два дня она летала, не касаясь земли, ловила взгляды Грома, чувствовала, как он рядом, как его рука иногда касается ее спины, как он улыбается — по-своему, криво, через клыки, но улыбается.

Она не заметила, как Лориэль смотрит на них. Не заметила, как та, сидя за ужином, ломает ложку, сжимая ее в кулаке. Не заметила, как подруга уходит в лес, когда все смеются, и возвращается только под утро.

Она была счастлива. И счастье сделало ее слепой.

Карета появилась на рассвете.

Сначала ее заметил Том — он каждое утро бегал к ручью умываться и первым увидел, как из-за холма выползает черная тень. Он примчался в поселок, размахивая руками, и заорал так, что переполошил всех.

— Карета! Там карета! Большая, черная, с гербами!

Кэйлем вышел на крыльцо с луком в руках. Кайрен, спавший чутко, уже был на ногах. Гром, который чинил изгородь, опустил молоток и встал так, чтобы заслонить собой Айлин.

— Кто? — спросила Лиана, выходя следом. Она была бледна, под глазами залегли тени, но держалась прямо.

— Сейчас узнаем, — Кэйлем натянул тетиву, но не поднял лук.

Карета подъехала к воротам и остановилась. Кучер, пожилой мужчина в строгом черном сюртуке, слез с к о зел, открыл дверцу.

Ингрид вышла первой.

Она была в трауре — черное платье до пят, черная шляпка с вуалью, черные перчатки. Но даже в трауре она выглядела величественно. Выпрямив спину, подняв голову, она оглядела поселок так, будто это была ее собственность, которую она пришла инспектировать. За ней вышли Розалинда и Берта — тоже в черном, но их траур был дешевле, и чувствовали они себя неуверенно.

— Лиана, дорогая, — Ингрид распахнула руки, словно собиралась обнять. — Как я рада тебя видеть!

Никто не двинулся с места.

Ингрид опустила руки, но улыбка не сошла с ее лица.

— Не ждали? — спросила она, делая шаг вперед. — Но ты же сама пригласила. Письмо, помнишь? Через торговца?

Лиана шагнула ей навстречу. Кэйлем дернулся, но она положила руку ему на грудь, останавливая.

— Я не отправляла никаких писем, — сказала она ровно.

— Ну как же? — Ингрид притворно удивилась. — «Передайте Розалинде и Берте, что у нас тут завелся новый жених. Очень высокий. И очень зеленый».

Она обвела взглядом поселковых, остановилась на Громе.

— Неужели это он? Орк? Что ж, вкусы у тебя, дорогая, всегда были... специфические.

Гром шагнул вперед, но Айлин схватила его за руку.

— Не надо, — прошептала она.

— Она оскорбляет, — рыкнул он.

— Она хочет, чтобы ты сорвался. Не давай ей этого.

Лиана стояла напротив мачехи, и никто не мог понять, о чем она думает. Ее лицо было непроницаемо, только зеленые глаза горели тем огнем, который Кэйлем знал так хорошо.